Достоевский цитата про красоту

Красотою спасемся?.. Разбираем самый известный приписываемый Достоевскому афоризм

«Красота спасет мир»… Высказывание, приписываемое Ф. М. Достоевскому, цитируется повсеместно — как обнадеживающее, как утешительное, просто как констатация факта. Столь универсально оно на первый взгляд. Вместе с тем, очевиден вопрос: а что имел в виду сам Достоевский? Которое из рассматриваемых значений ближе всего к авторскому замыслу? Если вдуматься, в каком контексте появляется такое высказывание? И в строгом смысле, принадлежат ли Достоевскому именно эти слова?

Похоже, мы имеем дело как раз с тем случаем, когда, в силу широты употребления и кажущейся очевидности авторства, к первоисточнику давно уже никто не обращается и не отсылает. Но давайте все же посмотрим, а как там, у классика?..

Начнем с того, что такого высказывания напрямую от собственного лица у Достоевского в романах все-таки нет. Обратимся к контексту. «Мир спасет красота»: эти слова произносят сначала Ипполит, а затем Аглая Епанчина, герои романа «Идиот». Аглая, например, произносит их в списке запрещенных для разговора тем: «Слушайте, раз навсегда, — не вытерпела наконец Аглая, — если вы заговорите о чем-нибудь вроде смертной казни, или об экономическом состоянии России, или о том, что „мир спасет красота“, то… я, конечно, порадуюсь и посмеюсь очень, но… предупреждаю вас заранее: не кажитесь мне потом на глаза!» («Идиот», 4.4, гл. VI ). Даже если предположить, что для Аглаи эти темы носят какой-то невозможный для светского разговора характер, и именно поэтому говорить о красоте она не хочет, то согласитесь: предположить, что Достоевский отождествлял себя с Аглаей Епанчиной, как-то не получается.

Посмотрим, какие представления о красоте и ее силе Достоевский определил для других своих героев. Со слов Мити Карамазова складывается едва ли не обратная картина: «Красота — это страшная и ужасная вещь! Страшная, потому что неопределимая, и определить нельзя потому, что Бог задал одни загадки. Тут берега сходятся, тут все противоречия вместе живут… Иной высший даже сердцем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Еще страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его и воистину, воистину горит, как и в юные беспорочные годы… Что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой. В содоме ли красота?.. Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей», — («Братья Карамазовы», Кн. З, гл. III). В современной литературе и печати чаще всего цитируются лишь последние слова — о битве за человека. Между тем, размышления героя о красоте содомской и красоте вышней — это ключик к пониманию проблемы.

Как видно, противоречия здесь нет. Получается, что Достоевский совершенно четко разделяет красоту на высокую и низменную, то есть горнюю и земную. Человек соединяет в себе две эти противоположности, и в этом — опасность и ужас красоты. Часто земная красота, лишенная духовного начала, принимается за красоту истинную. Она несет в себе гибель, ведь в лучшем случае — она лишь отблеск горней красоты, а в худшем — от дьявола.

Вспомните слова Аделаиды Епанчиной, когда она смотрит на портрет Настасьи Филипповны: «Такая красота — сила… с этакою красотой можно мир перевернуть!» («Идиот», 4.1, гл. VII) И что же, мир перевернулся? Князь Мышкин сходит с ума, Рогожин гибнет — нравственно и физически, сама Настасья Филипповна мертва, и тело ее — пристанище для мухи (любопытнейшая деталь!). Кого спасла такая красота и кого сделала счастливым?

В то же время Достоевский дает ясное указание на то, что для него истинная красота: «Мир станет красота Христова» (Бесы. Подготовительные материалы. Заметки. Характеристики. Планы сюжета. Диалоги. Июнь 1870 г. Продолжение фантастических страниц). Горняя красота есть красота Христа, Сын Божий отождествляется с красотой, подобно тому, как отождествляется со светом и истиной. Эта мысль часто встречается в учениях православных святых отцов. Скорее всего, от них Достоевский воспринял эту идею. В «Записной тетради 1876 1877 годов», т. е. десятью годами позже «Идиота», он писал: «Христос — 1) красота, 2) нет лучше, 3) если так, то чудо, вот и вся вера…» (ЗТ-2, апрель 1876 г.) Истинная красота в его понимании тождественна Богу. Другими словами, сказать «мир спасет красота» — все равно что сказать: «Христос есть Спаситель мира».

По поводу истины о спасительной красоте философ-мыслитель Н. Лосский заметил: «„Красота спасет мир“ — эта мысль принадлежит не только князю Мышкину („Идиот“) (еще одна ошибка! — A. M.), но и самому Достоевскому». Видимо, с его легкой руки (точнее — пера) именно такая формулировка разлетелась по свету. Но как бы то ни было, Лосский также имеет в виду отнюдь не внешние формы. И если кто-то всерьез верит, что худосочный «эталон красоты» на длинных ногах может спасти мир, то это не имеет ничего общего с глубоким нравственным контекстом романов-притч Достоевского.

Другие материалы, посвященные Федору Михайловичу и его творчеству читайте тут.

Теги:

  • Достоевский Ф.М.

  • Школьная программа по литературе для взрослых

Литература, История

Главные цитаты Достоевского

«Красота спасет мир», «Если Бога нет, то все позволено», «Тварь ли я дрожащая или право имею»: разбираем истории самых расхожих фраз писателя и героев его произведений

Федор Достоевский. Гравюра Владимира Фаворского. 1929 годГосударственная Третьяковская галерея / © DIOMEDIA

«Красота спасет мир»

«Правда, князь [Мышкин], что вы раз говорили, что мир спасет „кра­сота“? Господа, — закричал он [Ипполит] громко всем, — князь утвер­ждает, что мир спасет красота! А я утверждаю, что у него оттого такие игривые мысли, что он теперь влюблен. Господа, князь влюблен; давеча, только что он вошел, я в этом убедился. Не краснейте, князь, мне вас жалко станет. Какая красота спасет мир? Мне это Коля пере­сказал… Вы ревностный христианин? Коля говорит, вы сами себя называете христианином.
     Князь рассматривал его внимательно и не ответил ему».

«Идиот» (1868)

Фразу о красоте, которая спасет мир, произносит второстепенный персонаж — чахоточный юноша Ипполит. Он спрашивает, действительно ли так говорил князь Мышкин, и, не получив ответа, начинает развивать этот тезис. А вот главный герой романа в таких формулировках не рассуждает про красо­ту и только однажды уточняет про Настасью Филипповну, добра ли она: «Ах, кабы добра! Все было бы спасено!»

В контексте «Идиота» принято говорить в первую очередь о силе внутренней красоты — именно так толковать эту фразу предлагал сам писатель. Во время работы над романом он писал поэту и цензору Аполлону Майкову, что поста­вил себе целью создать идеальный образ «вполне прекрасного человека», имея в виду князя Мышкина. При этом в черновиках романа есть следующая за­пись: «Мир красотой спасется. Два образчика красоты», — после чего автор рассуж­дает о красоте Настасьи Филипповны. Для Достоевского поэтому важно оце­нить спасительную силу как внутренней, духовной красоты человека, так и его внешности. В сюжете «Идиота», однако, мы находим отрицательный ответ: красота Настасьи Филипповны, как и чистота князя Мышкина, не делает жизнь других персонажей лучше и не предотвращает трагедию.

Позже, в романе «Братья Карамазовы», герои снова заговорят о силе красоты. Брат Митя уже не сомневается в ее спасительной силе: он знает и чувствует, что красота способна сделать мир лучше. Но в его же понимании она обладает и разрушительной силой. А мучиться герой будет из-за того, что не понимает, где именно пролегла граница между добром и злом.
 

«Тварь ли я дрожащая или право имею»

«И не деньги, главное, нужны мне были, Соня, когда я убил; не столько деньги нужны были, как другое… Я это все теперь знаю… Пойми меня: может быть, тою же дорогой идя, я уже никогда более не повторил бы убийства. Мне другое надо было узнать, другое толкало меня под руки: мне надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек? Смогу ли я переступить или не смогу! Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет? Тварь ли я дрожащая или право имею…»

«Преступление и наказание» (1866) 

Впервые Раскольников заговаривает про «дрожащую тварь» после встречи с мещанином, который называет его «убивцем». Герой пугается и погружается в рассуждения о том, как бы на его месте отреагировал какой-нибудь «Напо­леон» — представитель высшего человеческого «разряда», который спокойно мо­жет пойти на преступление ради своей цели или прихоти: «Прав, прав „про­рок“, когда ставит где-нибудь поперек улицы хор-р-рошую батарею и дует в правого и виноватого, не удостоивая даже и объясниться! Повинуйся, дрожа­щая тварь, и — не желай, потому — не твое это дело!..» Этот образ Раскольни­ков, скорее всего, позаимствовал из пушкинского стихо­творения «Подражания Корану», где вольно изложена 93-я сура:

Мужайся ж, презирай обман,
Стезею правды бодро следуй,
Люби сирот и мой Коран
Дрожащей твари проповедуй.

В оригинальном тексте суры адресатами проповеди должны стать не «твари», а люди, которым следует рассказывать о тех благах, которыми может одарить Аллах  «Посему не притесняй сироту! И не гони просящего! И возвещай о милости своего Господа» (Коран 93:9–11).. Раскольников осознанно смешивает образ из «Подражаний Корану» и эпизоды из биографии Наполеона. Конечно, не пророк Магомет, а француз­ский полко­водец ставил «поперек улицы хорошую батарею». Так он подавил восстание роялистов в 1795 году. Для Раскольникова они оба великие люди, и каждый из них, по его мнению, имел право любыми способами достигать свои цели. Все, что делал Наполеон, мог претворить в жизнь Магомет и любой другой представитель высшего «разряда».

Последнее упоминание «дрожащей твари» в «Преступлении и наказании» — тот самый проклятый вопрос Раскольникова «Тварь ли я дрожащая или право имею…». Эту фразу он произносит в конце долгого объяснения с Соней Марме­ладовой, наконец не оправдываясь благородными порывами и тяжелыми об­стоя­тельствами, а прямо заявляя, что убил он для себя, чтобы понять, к какому «разряду» относится. Так заканчивается его последний моно­лог; через сотни и тысячи слов он наконец-то дошел до самой сути. Зна­чи­мость этой фразе при­дает не только хлесткая формулировка, но и то, что даль­ше про­исходит с героем. После этого Раскольников уже не произносит длин­ных ре­чей: Досто­ евский оставляет ему только короткие реплики. О внут­ренних пере­живаниях Раскольникова, которые в итоге приведут его с призна­нием на Сен­ную пло­щадь и в полицейский участок, читатели будут узнавать из объ­яснений автора. Сам же герой больше ни о чем не расскажет — ведь он уже задал глав­ный вопрос.

«Свету ли провалиться, или мне чаю не пить»

«…На деле мне надо, знаешь чего: чтоб вы провалились, вот чего! Мне надо спокойствия. Да я за то, чтоб меня не беспокоили, весь свет сейчас же за копейку продам. Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить. Знала ль ты это, или нет? Ну, а я вот знаю, что я мерзавец, подлец, себялюбец, лен­тяй».

«Записки из подполья» (1864)

Это часть монолога безымянного героя «Записок из подполья», который он произносит пе­ред проституткой, неожиданно пришедшей к нему домой. Фраза про чай зву­чит в качестве доказате­льства ничтожности и эгоистичности подпольного человека. Эти слова имеют любопытный исторический контекст. Чай как ме­рило достатка впервые появ­ляется у Достоевского в «Бедных лю­дях». Вот как рассказывает о сво­ем материальном положении герой романа Макар Девушкин:

«А моя квартира стоит мне семь рублей ассигнациями, да стол пять целковых: вот двадцать четыре с полтиною, а прежде ровно тридцать платил, зато во многом себе отказывал; чай пивал не всегда, а теперь вот и на чай и на сахар выгадал. Оно, знаете ли, родная моя, чаю не пить как-то стыдно; здесь всё народ достаточный, так и стыдно».

Похожие переживания испытывал в юности и сам Достоевский. В 1839 году он писал из Петербурга отцу в деревню:

«Что же; не пив чаю, не умрешь с голода! Проживу как-нибудь! <…> Лагерная жизнь каждого воспитанника военно-учебных заведений тре­бует по крайней мере 40 р. денег. <…> В эту сумму я не включаю таких по­треб­ностей, как, например: иметь чай, сахар и проч. Это и без того необ­ходимо, и необходимо не из одного приличия, а из нужды. Когда вы мокнете в сырую погоду под дождем в полотняной палатке, или в та­кую погоду, придя с ученья усталый, озябший, без чаю можно забо­леть; что со мной случилось прошлого года на походе. Но все-таки я, уважая Вашу нужду, не буду пить чаю».

Чай в царской России был действительно дорогостоящим продуктом. Его везли напрямую из Китая по единственному сухопутному маршруту, и путь этот за­ни­­­­­­­­мал около года. Из-за расходов на транспортировку, а также огромных пош­лин чай в Центральной России стоил в несколько раз дороже, чем в Европе. Согласно «Ведомостям Санкт-Петербургской городской полиции», в 1845 году в магазине китайских чаев купца Пискарева цены на фунт (0,45 килограмма) продукта составляли от 5 до 6,5 рубля ассигнациями, а стоимость зеленого чая доходила до 50 рублей. В это же время за 6–7 рублей можно было купить фунт первосортной говядины. В 1850 году «Отечественные записки» писали, что го­до­вое потребление чая в России составляет 8 миллионов фунтов — правда, рас­считать, сколько приходится на одного человека, нельзя, так как этот товар был популярен в основном в городах и среди людей высшего сословия.

«Если Бога нет, то все позволено»

«…Он закончил утверждением, что для каждого частного лица, напри­мер как бы мы теперь, не верующего ни в Бога, ни в бессмертие свое, нравственный закон природы должен немедленно измениться в полную противоположность прежнему, религиозному, и что эгоизм даже до зло­­­действа не только должен быть дозволен человеку, но даже при­з­нан необходимым, самым разумным и чуть ли не благороднейшим исходом в его положении».

«Братья Карамазовы» (1880)

Самые важные слова у Достоевского обычно произносят не главные герои. Так, о теории разделения человечества на два разряда в «Преступ­ле­нии и нака­зании» первым говорит Порфирий Петрович, а уже потом Рас­коль­ни­ков; вопросом о спасительной силе красоты в «Идиоте» задается Иппо­лит, а род­ствен­ник Карамазовых Петр Александрович Миусов замечает, что Бог и обе­щанное им спасение — единственный гарант соблюдения людьми нравст­вен­ных законов. Миусов при этом ссылается на брата Ивана, и уже потом дру­гие персонажи обсуждают эту провокационную теорию, рассуждая о том, мог ли Карамазов ее выдумать. Брат Митя считает ее интересной, семинарист Раки­тин — подлой, кроткий Алеша — ложной. Но фразу «Если Бога нет, то все по­зво­лено» в романе никто не произносит. Эту «цитату» позже сконструируют из разных реплик литературные критики и читатели.

За пять лет до публикации «Братьев Карамазовых» Достоевский уже пытался фантазировать о том, что будет делать человечество без Бога. Герой романа «Подросток» (1875) Андрей Петрович Версилов утверждал, что явное доказате­льство отсутствия высшей силы и невозможности бессмертия, наоборот, заста­вит людей сильнее любить и ценить друг друга, потому что больше любить некого. Эта незаметно проскользнувшая реплика в следующем романе выраста­ет в тео­рию, а та, в свою очередь, — в испытание на практике. Измученный бого­борче­скими идеями брат Иван поступается нравственными законами и допускает убийство отца. Не выдержав последствий, он практически сходит с ума. Позво­лив себе все, Иван не перестает верить в Бога — его теория не рабо­тает, потому что даже сам себе он не смог ее доказать.

«Маша лежит на столе. Увижусь ли с Машей?»

«16 апреля. Маша лежит на столе. Увижусь ли с Машей?

     Возлю­бить человека, как самого себя, по заповеди Христовой, — невоз­можно. Закон личности на земле связывает. Я препятствует. Один Христос мог, но Христос был вековечный от века идеал, к которому стре­­мится и по закону природы должен стремиться человек».

Из записной книжки (1864)

Маша, или Мария Дмитриевна, в девичестве Констант, а по первому мужу Исаева, — первая жена Достоевского. Они поженились в 1857 году в сибирском городе Кузнецке, а потом переехали в Центральную Россию. 15 апреля 1864 го­да Мария Дмитриевна умерла от чахотки. В последние годы супруги жили отдельно и мало общались. Мария Дмитриевна — во Владимире, а Федор Ми­хай­лович — в Петербурге. Он был поглощен изданием журналов, где среди про­чего публиковал тексты своей любовницы — начинающей писательницы Апол­линарии Сусловой. Болезнь и смерть супруги сильно поразили его. Спустя несколько часов после ее смерти Достоевский зафиксировал в записной книжке свои мысли о любви, браке и целях развития человечества. Вкратце суть их такова. Идеал, к которому нужно стремиться, — это Христос, единст­венный, кто смог пожертвовать собой ради других. Человек же эгоистичен и не спо­собен возлюбить ближнего своего как самого себя. И тем не менее рай на земле возможен: при должной духовной работе каждое новое поколение будет лучше предыдущего. Достигнув же высшей ступени развития, люди откажутся от бра­ков, потому что они противоречат идеалу Христа. Семейный союз — эгоисти­ческое обособление пары, а в мире, где люди готовы отказыва­ться от своих личных интересов ради других, это не нужно и невозможно. А кроме того, раз идеальное состояние человечества будет достигнуто лишь на последней стадии развития, можно будет перестать размножаться.

«Маша лежит на столе…» — интимная дневниковая запись, а не продуманный писательский манифест. Но именно в этом тексте намечены идеи, которые потом Достоевский будет развивать в своих романах. Эгоистичная привя­занность человека к своему «я» найдет отражение в индивидуалистиче­ской теории Раскольникова, а недостижимость идеала — в князе Мышкине, назы­вавшегося в черновиках «князь Христос», как пример самопо­жертвования и смирения.

«Константинополь — рано ли, поздно ли, должен быть наш»

«Допетровская Россия была деятельна и крепка, хотя и медленно слага­лась политически; она выработала себе единство и готовилась закре­пить свои окраины; про себя же понимала, что несет внутри себя драго­ценность, которой нет нигде больше, — православие, что она — храни­те­льница Христовой истины, но уже истинной истины, настоящего Хри­стова образа, затемнившегося во всех других верах и во всех других на­ро­дах. <…> И не для захвата, не для насилия это единение, не для унич­тожения славянских личностей перед русским колоссом, а для того, чтоб их же воссоздать и поставить в надлежащее отношение к Европе и к человечеству, дать им, наконец, возможность успокоиться и отдох­нуть после их бесчисленных вековых страданий… <…> Само собою и для этой же цели, Константинополь — рано ли, поздно ли, должен быть наш…»

«Дневник писателя» (июнь 1876 года)

В 1875–1876 годах российскую и иност­ранную прессу наводнили идеи о захвате Константинополя. В это время на территории Порты  Оттоманская Порта, или Порта, — другое название Османской империи. одно за другим вспыхи­вали восстания славянских народов, которые турецкие власти жестоко подав­ляли. Дело шло к войне. Все ждали, что Россия выступит в за­щи­ту балканских государств: ей предсказывали победу, а Османской импе­рии — распад. И, ко­нечно, всех волновал вопрос о том, кому в этом случае доста­нется древняя византийская столица. Обсуждались разные варианты: что Константинополь станет международным городом, что его займут греки или что он будет частью Российской империи. Последний вариант совсем не устраивал Европу, зато очень нравился российским консер­ваторам, которые видели в этом в первую очередь политическую выгоду.

Вол­но­вали эти вопросы и Достоевского. Вступив в полемику, он сразу обвинил всех участников спора в неправоте. В «Дневнике писателя» с лета 1876 года и до вес­ны 1877-го он то и дело возвращается к Восточному вопросу. В отличие от кон­сер­ваторов, он считал, что Россия искренне хочет защитить единовер­цев, осво­бодить их от гнета мусульман и поэтому, как православная держава, имеет исключительное право на Константинополь. «Мы, Россия, действите­льно необ­ходимы и неминуемы и для всего восточного христианства, и для всей судьбы будущего православия на земле, для единения его», — пишет До­стоевский в «Дневнике» за март 1877 года. Писатель был убежден в особой хри­стианской миссии России. Еще раньше он развивал эту мысль в «Бесах». Один из героев этого романа, Шатов, был убежден, что русский народ — это народ-богоносец. Той же идее будет посвящена и знаменитая Пушкинская речь, опубликованная в «Дневнике писателя» в 1880 году.

Читайте также материалы «Какие преступления вдохновили Достоевского» и «7 секретов „Преступления и наказания“».

микрорубрики

Ежедневные короткие материалы, которые мы выпускали последние три года

Архив

Как это бывает во всяком деле, чем неяснее, запутаннее понятие, которое передается словом, тем с большим апломбом и самоуверенностью употребляют люди это слово, делая вид, будто то, что подразумевается под этим словом, так просто и ясно, что не стоит и говорить о том, что собственно оно значит. Так поступают обыкновенно относительно вопросов суеверно-религиозных, и так поступают люди в наше время и по отношению к понятию красоты.

Л. И. Толстой, «Что такое искусство?»

Цитата из Достоевского о красоте, как правило, в чуждом писателю значении мелькает на страницах газет и журналов, звучит с экранов телевизоров. Это как эпидемия. Идет ли речь о выставке прикладного искусства, демонстрации моделей одежды или конкурсе красавиц – уже наготове дежурный афоризм, который должен подчеркнуть значительность события, – ведь еще классик утверждал: «Красота спасет мир». Однако Достоевский этого не утверждал, от своего имени так прямо не писал, хотя в этих словах несомненно выражена его глубокая, быть может, самая великая надежда. Если бы речь шла только о моде на красивую, несколько таинственную формулу из Достоевского, можно было бы успокоиться на мысли, что мода, к счастью, всегда проходит, хотя сам Достоевский считал нужным опровергать в печати «ходячие мнения… сделавшиеся от общего и

слишком частого употребления кстати и некстати какими-то опошлившимися, странными и досадными афоризмами…»1.

Гораздо важнее, как понимается эта проблема в литературе о Достоевском, изучена ли она? К сожалению, проблема не только мало изучена, но до сих пор неточно поставлена. Разноголосица возникает, в частности, оттого, что само слово «красота» существует в языке, в том числе и у Достоевского, в разных значениях. Например, внешняя красота человека, при всем могучем, иногда роковом воздействии ее на судьбы других людей, к спасению мира вообще не имеет отношения. «Красоту трудно судить… Красота – загадка», – говорит князь Мышкин, «…Вы чрезвычайная красавица, Аглая Ивановна. Вы так хороши, что на вас боишься смотреть». И рядом другая, «ослепляющая красота» – «странная красота» Настасьи Филипповны. «Такая красота – сила, – горячо сказала Аделаида, – с такою красотой можно мир перевернуть!» Заметим; «перевернуть», но не спасти.

С надрывом и отчаянием рассказывает Митя Карамазов Алеше, как довелось ему познать «страшную и ужасную» силу красоты, непонятным образом соединяющей «идеал Мадонны» с «идеалом содомским»: «В содоме ли красота? Верь, что в содоме-то она и сидит для огромного большинства людей, – знал ты эту тайну или нет? Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с богом борется, а поле битвы – сердца людей».

В свое время Н. Бердяев воспринял эти слова Мити как наиболее полное определение красоты у Достоевского: «И вот оказывается, что красота, – высочайший образ онтологического совершенства, о которой в другом месте говорится, что она должна мир спасти, – представлялась Достоевскому противоречивой, двоящейся, страшной, ужасной. Он не созерцает божественный покой красоты, ее платоновскую идею, он видит до самого конца, до последней глубины ее огненное, вихревое движение, ее полярность. Красота раскрывается ему лишь через человека… Он не созерцает красоты в космосе, в божественном миропорядке… Огненная же полярность идет до самой глубины бытия, она присуща самому высшему – красоте»2. Бердяев – один из глубочайших интерпретаторов Достоевского, достаточно вспомнить, что, не зная еще о существовании письма Достоевского к Фонвизиной, он высказал предположение, что слова Ставрогина о Христе и истине выражают сокровенную мысль самого писателя. И все же не «противоречивая», не «двоящаяся» красота должна, по Достоевскому, спасти мир, и никак нельзя сказать, что он не созерцал (в отличие от многих своих героев) красоты в космосе и божественном миропорядке.

Тем не менее в дальнейшем слова Мити Карамазова нередко воспринимались исследователями как самое полное определение красоты у Достоевского: «И это понимание красоты как осуществленного противоречия, как эстетической категории трагического завершается изречением, которое могло бы служить девизом всего романа и творчества Достоевского»3, Конечно, к великой тайне красоты в этом смысле Достоевский обращался постоянно, исследуя «глубины души человеческой», но что же все-таки имел он в виду под красотой, спасительной для судеб мира?

Сравнительно недавно, при обсуждении книги Ю. Карякина «Достоевский и канун XXI века», возник вопрос, в чем смысл этой «крылатой формулы» из Достоевского. Д. Урнов заметил: «…мы твердим: «Красота спасет мир как сказал Достоевский», хотя Достоевский это не «сказал», а только повторил – следом за Шиллером, кумиром своей юности. Всю жизнь он вел внутренний диалог с Шиллером, и если для Шиллера красота – это гармония: мир спасется, когда гармонизируется, то у Достоевского красота – демоническая сила, нарушающая все нормы и поэтому способная править миром»4. Таким образом, Достоевский отлучается не только от формулы «красота спасет мир», но и от рассуждений Мити Карамазова 6 трагической двойственности красоты. Красота – лишь демоническая сила. Получается, что, обращаясь к мысли Шиллера о спасительной роли красоты, Достоевский эту мысль, а значит, и убеждение своего Мышкина опровергает, что для него это всего лишь разновидность «шиллеровщины», не раз им осмеянной. Д. Урнов здесь расходится с автором известного исследования «Достоевский и Шиллер» Н. Вильмонтом, полагавшим, что при всей глубине разногласий Достоевского с Шиллером в этой области он явился продолжателем автора «Писем об эстетическом воспитании человека»: «Тут-то и вступает в силу вполне утопическая идея «эстетического воспитания человека» воздействием искусства, духовной и одновременно чувственной, но, так сказать, «хорошо темперированной», «чистой» красоты. «Мир спасет красота», сочетавшаяся с «добром»5. Думаю, что суждения обоих авторов не отражают отношения Достоевского к шиллеровской идее спасительной красоты. Прежде всего мысль Достоевского совершенно оригинальна и, как мы постараемся далее показать, принадлежит к числу самых глубоких, основополагающих для всего его творчества. Кроме того, эта мысль отнюдь не сводится к влиянию искусства на душу человека, как бы велико ни было такое влияние, с точки зрения самого Достоевского. По Шиллеру, красота есть «гармоническое развитие совокупности наших чувственных и духовных сил»6. Сын своего времени, Шиллер был убежден, что «век достаточно просвещен, т. е. знания найдены и провозглашены к всеобщему сведению… Дух свободного исследования рассеял пустые призраки, которые долгое время заслоняли доступ к истине, и основа, на которой фанатизм и обман воздвигли себе трон, подорвана. Разум очистился от обманов чувств и от лживой софистики, и сама философия, которая сначала заставила нас отпасть от природы, теперь громко и настойчиво призывает нас в ее лоно, – отчего же мы все еще варвары?»7 Чтобы преобразовать человека морально, чтобы превратить естественное государство в нравственное, необходимо, по мнению Шиллера, «найти орудие» такого изменения. Автор «Писем об эстетическом воспитании человека» утверждает; «Теперь я достиг той точки, к которой были направлены все мои предшествующие рассуждения. Это орудие – искусство, эти источники открываются в его бессмертных образцах»8. И далее Шиллер подробно разъясняет смысл того заявления, которое сделал в самом начале своего трактата «Я буду защищать дело красоты…»9. Конечно, «дело красоты» в этом смысле постоянно защищал и Достоевский. Достаточно вспомнить первую из задуманного им цикла статей 1861 года – «Г-н. – бов и вопрос об искусстве», где речь идет о вечной ценности для человечества произведений высокого искусства, их влияния на духовное совершенствование людей. «…В человечестве, – пишет Достоевский, – всегдашняя потребность красоты и высшего идеала ее, значит, есть и потребность здоровья, нормы, а следовательно, тем самым гарантировано и высшее развитие этого народа» (18, 102). Этой неумирающей потребности красоты, которая воспринимается как «закон природы», отвечает, по Достоевскому, «величайшая тайна художественного творчества» (18, 94). Полемизируя, как известно, и с утилитаристами, и со сторонниками «чистого искусства», Достоевский говорит о «потребности здоровой красоты», особенно обостренной в те периоды, когда «человек в разладе с действительностью, в негармонии, в борьбе…» (18, 94). В таком взгляде на важнейшую роль искусства в жизни человека и общества Достоевский продолжает традицию не только Шиллера, но и Шиллера тоже, хотя никаких просветительских иллюзий насчет возможности преобразовать жизнь с помощью искусства он не питает. Поэтому, когда И. Волгин в недавней своей статье о Достоевском пишет: «Приходится с грустью признать, что великое искусство ничего не решает. Последнее слово принадлежит не ему. Красота не спасла мир: ее назначение становится все более гадательным и неопределенным»10, нельзя не согласиться с автором, но хочется понять, почему эти слова разочарования связываются с Достоевским? Ведь он вовсе не предполагал, что одно искусство, даже великое, может спасти человечество.

Что же касается до «спасения мира», то мирообъемлющей проблематики до середины 60-х годов в сочинениях Достоевского вообще еще нет. Приблизительно в 1864 – 1865 годах у писателя формируется глубокое ощущение, что история сделала резкий поворот в сторону трагического развития событий. Примерно в это же время понятие об идеале красоты наполняется новым содержанием.

Мы говорили об обсуждении книги Ю. Карякина со стороны этой проблемы, теперь посмотрим, как она решается в самой книге, тем более что в этом исследовании речь идет о трагических коллизиях нашей современности в свете прозрений Достоевского. Ю. Карякин неожиданно сближает две формулы из Достоевского. У известной формулы Достоевского «Красота мир спасет» (из «Идиота») есть другая, – пишет он, – менее известная сторона: «Некрасивость убьет» (из «Бесов»). И это для Достоевского не просто эстетическое, но и вообще жизненное и даже политическое кредо»11. Уподобление этих формул проводится последовательно и настойчиво (см. 9, 641). Однако вспомним, о чем говорится в «Бесах». Ставрогин дает Тихону прочесть «листки» своей исповеди, объявляя, что готов ее обнародовать. Сердцевед Тихон, прочитав рассказ о страшном и отвратительном преступлении Ставрогина, выражает сомнение, что тот в состоянии выдержать публичное покаяние, причем не столько всеобщую ненависть, сколько всеобщий смех.» – Некрасивость убьет, – прошептал Тихон, опуская глаза. – Что-с? некрасивость? чего некрасивость?»<Это – вопрос Ставрогина >.»- Преступления. Есть преступления поистине некрасивые. В преступлениях, каковы бы они ни были, чем более крови, чем более ужаса, тем они внушительнее, так сказать, картиннее; но есть преступления стыдные, позорные, мимо всякого ужаса, так сказать, даже слишком уж не изящные…

Тихон не договорил» (11, 27).

Совершенно очевидно, что Тихон («проклятый психолог») читает в душе Ставрогина. Для него, как когда-то для Раскольникова, существуют «красивые» и «некрасивые», «некартинные», «неизящные» преступления. Это Тоцкий (в «Идиоте») очень любил все «изящное» («Ведь вы ужасно все любите красивость и изящество форм», – обличал Ипполит светское общество). Это Раскольников, мечтавший стать новым Наполеоном, не мог себе простить, что убил ничтожную старушонку (тоже «некрасивость»!), и за эти страдания сам себя называл «эстетической вошью». Разумеется, ни для Тихона, ни для Достоевского нет ни «красивых», ни «некрасивых» преступлений, – все они безобразны. «Некрасивость» – вовсе не антитеза красоты, а антитеза «красивости», «картинности». Итак, слова «Некрасивость убьет» никак не связаны по смыслу с красотой, которая спасет. Судя по наброскам в рукописи, предложение Тихона о смиренном, никому не известном покаянии Ставрогин не смог принять именно из-за его «некрасивости»:

«Кн < язь >: «Почему?»

«- Красивости нет (и велик подвиг, а красивости нет), вас убьет некрасивость, не выдержите» (11, 268).

Для верности анализа эти две формулы нужно разъединить. Между тем соединение обеих формул после книги Ю. Карякина вошло в литературный обиход и воспринимается как нечто само собой разумеющееся12.

Обратимся теперь к смыслу слов Мышкина о красоте и заметим, что он сам ни разу не произносит их в романе, – деталь важная. Автор привлекает внимание к этой мысли, побуждая читателя ее разгадывать. Возможно, Достоевский опасался прямых декларативных высказываний своего застенчивого героя, боялся, как позднее скажет Версилов, что «мысль не пойдет в слова». Да и сам Мышкин говорил однажды князю Щ. по другому поводу, что «не имеет права унижать мысль, сам излагая ее». Так или иначе, мы узнаем об этом от других лиц романа, но и в этих случаях Мышкин упорно воздерживается от пояснений, предпочитая говорить о самом заветном с теми, кого любит и кому доверяет.

На даче у Лебедева, при гостях, Ипполит Терентьев вдруг неожиданно спрашивает: «Правда, князь, что вы раз говорили, что мир спасет «красота»? Господа, – закричал он громко всем, – князь утверждает, что мир спасет красота!.. Какая красота спасет мир? Мне это Коля пересказал… Вы ревностный христианин? Коля говорит, вы сами себя называете христианином.

Князь рассматривал его внимательно и не ответил ему». (Интересно, что «формула» Мышкина вошла в литературу не в том порядке слов, как у него самого: «мир спасет красота», а так, как она пересказана Ипполитом, – «красота спасет мир».) Здесь очень точно поставлен вопрос: какая красота спасет мир? К уяснению его, в сущности, и сводится наша задача. Но главное, что здесь же заключено и зерно ответа. Юный Коля понял князя правильно. «Красота» и христианский идеал в данном случае для Мышкина – синонимы (подтверждение этому мы найдем в черновых тетрадях к «Бесам»). Мышкин, видимо, глубоко захвачен своим открытием. Поэтому Аглая, приглашая его на званый вечер к Епанчиным, насмешливо угрожает: «…если вы заговорите о чем-нибудь вроде смертной казни, или об экономическом состоянии России, или о том, что «мир спасет красота», то…предупреждаю вас заранее: не кажитесь мне потом на глаза!» На этом злосчастном вечере Мышкин говорил о многом, но ни словом не обмолвился об идеале красоты, хотя оставался ему верен, как пушкинский «рыцарь бедный» Пречистой Деве. Известно, что сам Мышкин, задуманный автором как «положительно прекрасный человек», ориентирован на евангельский образ Христа, о чем свидетельствуют и письма, и пометы в рукописи: «Князь Христос». И одновременно там же, в черновиках, – «Мир красотой спасется» (9, 222). Через несколько лет, в главе «Старые люди»»Дневника писателя» 1873 года, а затем в письме к А. В. Алексееву 1876 года идеал красоты прямо связывается с образом и Заветом Христа: «Если… не будет жизни духовной, идеала Красоты, то затоскует человек, умрет, с ума сойдет, убьет себя или пустится в языческие фантазии. А так как Христос в Себе и в Слове своем нес идеал Красоты» то и решил: лучше вселить в души идеал Красоты; имея его в душе, все станут один другому братьями и тогда, конечно, работая друг на друга, будут и богаты… Но если дать и Красоту и Хлеб вместе? Тогда будет отнят у человека труд, личность, самопожертвование своим добром ради ближнего – одним словом, отнята вся жизнь, идеал жизни» (29, II, 85). В этом наброске рассказа об искушении Христа дьяволом, хорошо знакомого читателю из поэмы Ивана Карамазова «Великий Инквизитор», подробно и афористически четко раскрыто авторское понимание красоты. И конечно, именно так понимал красоту, единственно способную спасти мир, и князь Мышкин.

Определение это, впервые возникшее в романе «Идиот», постепенно подготавливалось в сознании писателя еще со времени каторги. Сразу же по выходе из острога в 1854 году Достоевский пишет Н. Д. Фонвизиной о Христе как о своем «символе веры», идеале, прекраснее, глубже, симпатичнее которого ничего не может быть, причем как об идеале не отдаленно-высоком, а по-человечески очень близком (см. 28, I, 176). Сколько ни перечитываешь это письмо, всегда поражает здесь слово «симпатичнее» – простое и даже нежное. Замечательно тонко отметил С. Булгаков, что «любовь ко Христу в Достоевском, как и в его героях, тверже и несомненнее даже, чем самая вера в Него»13. К иным аспектам этого письма мы еще вернемся. В 1865 году писатель делает другую важнейшую запись – набросок статьи «Социализм и христианство», где вновь говорит о Христе как воплощении красоты идеала всего человечества, и этого не оспаривают даже атеисты, отрицающие божественное происхождение Христа (как, например, Ренан; 20, 192 – 193). И хотя прямых слов о «спасении мира» здесь нет, но по существу мысль Достоевского обращена именно к этой проблеме. Характеризуя трагический период современной цивилизации как явление болезненное, он пишет: «…человек в этом состоянии чувствует себя плохо, тоскует, теряет источник живой жизни,., и все сознает. Если б не указано было человеку в этом его состоянии цели – мне кажется, он бы с ума сошел всем человечеством. Указан Христос» (20, 192). Таким образом, все элементы формулы о красоте, которая спасет мир, здесь уже найдены, нет еще только самой формулы в том виде, как она звучит у Мышкина. И как последнее предуготовление к этой формуле воспринимаются слова из черновой рукописи «Преступления и наказания» под заголовком Капитальное»; «Все замутилось! Где же обетование, что пребудет «Дух во веки», что пребудет до скончания мира Христос и что, стало быть, уже не уклонится в своем развитии с пути человечество?» (7, 191).

После романа «Идиот», в работе над «Бесами», Достоевский продолжает обдумывать проблему красоты все более настойчиво и многосторонне. В «Бесах» находим знаменательное рассуждение Шатова о великой движущей силе истерического процесса, силе «беспрерывного и неустанного подтверждения своего бытия и отрицания смерти… Начало эстетическое, как говорят философы, начало нравственное, как отождествляют они же. «Искание Бога» – как называю я всего проще». Эта мысль близка Достоевскому. Ни красота как категория эстетическая, ни нравственность как понятие этическое («эфика», иронизировал Митя Карамазов) не могут вывести человечество на путь спасения – только искание Бога. Иначе – «не на что опереться нравственному чувству» (11, 274).

Поскольку в высоком искусстве эстетический и этический идеал соединены неразрывно, понимание красоты у Достоевского исследователи нередко отождествляют с представлениями о совести и нравственности. Но что-то мешает остановиться на таком определении. Вспоминаются слова Достоевского: «Совесть без Бога есть ужас, она может заблудиться до самого безнравственного» (27, 56). О Раскольникове, разрешившем себе «кровь по совести», сказано: «…ожесточенная совесть его не нашла никакой особенно ужасной вины в его прошедшем, кроме разве простого промаху». Вспомним, что именно Инквизитор стремится «устроить», «успокоить», «обольстить» совесть людей, чтобы «навести и поставить их на твердое понятие, что такое добро и что зло».

«Заблудиться» может и нравственность, и не только тогда, когда нравственным считается следовать своим убеждениям («это – лишь честность», – разъяснял впоследствии писатель в полемике с Кавелиным). Целые страницы записной тетради к «Бесам» под названием «Фантастические» посвящены, в частности, и проблеме нравственности.

В «Бесах» широко развернут спор о красоте в ее собственно эстетическом значении. Степан Трофимович Верховенский яростно защищает Шекспира и Рафаэля перед толпой нигилистов на литературном вечере: «…Я объявляю… что Шекспир и Рафаэль – выше освобождения крестьян, выше народности, выше социализма, выше юного поколения, выше химии, выше почти всего человечества, ибо они уже плод, настоящий плод всего человечества и, может быть, высший плод, какой только может быть! Форма красоты уже достигнутая, без достижения которой я, может, и жить-то не соглашусь.» Да знаете ли, знаете ли вы, что без англичанина еще можно прожить человечеству, без Германии можно, без русского человека слишком возможно, без науки можно, без хлеба можно, без одной только красоты невозможно.»» В бессильном гневе против тех, кто не пожелал слушать его доклад о Сикстинской Мадонне как идеале человечества, Степан Трофимович Верховенский и прав, и нелеп, и жалок, и смешон одновременно. Рыцарски защищая искусство, он заводит спор в тупик, противопоставляя великих творцов «почти всему человечеству». Не без желания подольститься к нигилистам он заявляет, что у них произошло «замещение одной красоты другою», что «энтузиазм в молодом поколении так же чист и светел, как был, и что оно погибнет, ошибаясь лишь в формах прекрасного!»

Изображение же нигилистической эстетики самим автором – жестко-разоблачительное. «Я люблю красоту, – говорит Петр Верховенский Ставрогину. – Я нигилист, но люблю красоту. Разве нигилисты красоту не любят?» Но о какой красоте идет здесь речь, если в том же разговоре он с восторгом излагает шигалевский план будущего общества, где «Шекспир побивается каменьями»? Для Достоевского – это коварная лжекрасота Антихриста. «Будущий антихрист будет пленять красотой» (16, 363), – замечает он в черновиках к «Подростку». А еще позже – в набросках к «Дневнику писателя»: «Идут мужики и несут топоры, что-то страшное будет (вероятно, это красота, по-вашему?)» (24, 74).

Провокатор Петр Верховенский цинично пользуется фольклорными образами: Ивана-Царевича, «ладьи» из народной песни, чтобы «подкупить» Ставрогина и Лизу Тушину.

Не все, что в обществе называется красотой, не все, что именуется искусством, принадлежит к сфере прекрасного. Напротив, ничто так не воплощает антиэстетизм, безвкусицу, а следовательно – безнравственность, как «аристократические» и мещанские попытки утверждать собственный идеал красоты (ср. «Опыт о буржуа» в «Зимних заметках о летних впечатлениях»).

На раннем этапе работы над романом «Бесы» Князь (будущий Ставрогин, пока еще очень близкий автору духовно) развивает перед Шатовым свои заветные идеи нравственного возрождения России. Он утверждает, что «нравственность же, предоставленная самой себе или науке, может извратиться до последней погани – до реабилитации плоти и до сожжения младенцев» (11, 188). Писатель, все творчество которого исполнено сострадания к униженным и обездоленным, отвергал социальные, идеологические и иные корпоративные критерии нравственности. «Дикарь Северной Америки сдирает волосы врага, мы же покамест считаем это отвратительным (хотя, может, делаем бездну мерзостей не лучше того и не замечаем, а за добродетели считаем)». Нужна «совсем другая нравственность» – нравственность высшего порядка, «нормальная, единая», поскольку «нравственностей условных нет» (11, 181, 182). Идеал безусловной нравственности – Христос. «Нравственная идея в Христе» (11, 177); «Христос – начало всякого нравственного основания» (11, 185). И наконец: «Понимаете ли вы, в чем главная сущность вопроса: христианство спасет мир и одно только может спасти» (там же; подчеркнуто мной. – Л. Р.). Ниже находим еще одну запись на эту тему. «Мир станет красота Христова» (11, 188).

Очевидна связь между упованием князя Мышкина на красоту, которая должна «спасти мир», и этим рассуждением другого Князя. Ясно, что мысль самого автора, давняя, мучительная мысль, впервые сформулированная в романе «Идиот», законченном в 1869 году, не отпускала его (цитированные записи сделаны в июле 1870 года). Однако вся эта развернутая дискуссия в окончательный текст «Бесов» не вошла.

В начале работы над «Подростком» встречаем ту же мысль: «Что же спасет мир? Красота» (16, 43). Понятие красоты в этом смысле становится для писателя символом высшей идеи человечества, без которой, говоря словами его героя Версилова по несколько иному поводу, «народы не хотят жить и не могут даже и умереть».

Вплоть до самых последних заметок, сделанных Достоевским уже в 1881 году, эта идея обдумывается постоянно: «Нравственно только то, что совпадает с вашим чувством красоты и с идеалом, в котором вы ее воплощаете» (27, 57); «Если мы не имеем авторитета в вере и во Христе, то во всем заблудимся» (27, 85).

Совершенно очевидно, что все творчество Достоевского с середины 60-х годов внутренне обращено к теме красоты как важнейшей, какие бы социальные, идеологические, психологические или философские проблемы в каждом произведении ни стояли. Распространенные в литературе о Достоевском жанровые определения его романов как идеологических или социально-философских не выявляют, к сожалению, их основной направленности, главного пафоса творчества писателя, если угодно – его «сверхзадачи»: в тяжелом, противоречивом земном пути человека увидеть моменты его счастливого соприкосновения с красотой и показать их как залоги будущего.

В записной тетради 1875 – 1876 годов читаем: «В наше время поднялись вопросы: хорошо ли хорошее-то? Хорошо ли, например, терпение и смирение Христово? Как должно устроиться равенство людей, – через любовь ли всеобщую» утопию, или через закон необходимости, самосохранения и опытов науки. Но в Евангелии же предречено: что законы самосохранения и опыты науки ничего не отыщут и не успокоят людей. Что люди успокаиваются не прогрессом ума и необходимости, а нравственным признанием высшей красоты, служащей идеалом для всех, перед которой все бы распростерлись и успокоились: вот, дескать, что есть истина, во имя которой все бы обнялись и пустились действовать, достигая ее (красоту)» (24, 159). Эта запись особенно важна для нашей темы. Здесь не только с большой ясностью красота определяется как идеал духовного развития человечества по Христу в противоположность утверждениям материалистов, но говорится еще о том, что в достижении этого идеала спасения мира должны участвовать все, то есть каждый в отдельности и все вместе. Интересна в этой связи одна из записей к «Подростку»: «На возражение юноши, как ОН <будущий Версилов> может быть религиозен и соединять Христа с тайным развратом, ОН говорит: «Что ж из того, что я подл и гадок, истина и без меня истина» – Нет, не может без тебя,если только ты веришь. Именно без тебя не может – так ты должен рассуждать» (16, 40).

Как-то еще до сих пор мало замечается, что Достоевский, на первый взгляд мрачный писатель, необыкновенно умел описывать счастье в те редкие, но прекрасные мгновения, когда «находит Бог человека» (7, 203). Мысль о спасении красотой не только не сглаживает, но обостряет изображение катастрофического состояния мира, пропитанного слезами «от коры до центра».

Итак, идеал красоты, некогда указанный человечеству, не может воплотиться иначе, как через нравственное приобщение к нему каждой личности.

  1. Ф. М. Достоевский, Собр. соч. в 30-ти томах, т. 18, Л., 1978, с. 39. В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте.[↩]
  2. Николай Бердяев, Откровение о человеке в творчестве Достоевского. – «Русская мысль», 1918, кн. 3 – 6, с. 50.[↩]
  3. Я. Э. Голосовкер, Достоевский и Кант, М., 1963, с. 82.[↩]
  4. »Знамя», 1990, N 7, с. 215 – 216. [↩]
  5. Н. Вильмонт, Достоевский и Шиллер. Заметки русского германиста, М., 1984, с. 131.[↩]
  6. Ф. Шиллер, Статьи по эстетике, М. -Л., 1935, с. 260.[↩]
  7. Там же, с. 220.[↩]
  8. Там же, с. 221.[↩]
  9. Там же, с. 200.[↩]
  10. И. Волгин, Что напишем на памятнике. – «Литературная газета», 23 октября 1991 года.[↩]
  11. Ю. Карякин, Достоевский и канун XXI века, М., 1989, с. 468.[↩]
  12. И. Ришина так и пишет: «…все по вечному Достоевскому: Некрасивость убьет… Красота мир спасет». – «Литературная газета», 25 сентября 1991 года.[↩]
  13. С. Н. Булгаков, Русская трагедия. – Цит. по кн.: «О Достоевском. Сборник статей», М., 1990, с. 195.[↩]

Хотите продолжить чтение? Подпишитесь на полный доступ к архиву.

Уже подписаны? Авторизуйтесь для доступа к полному тексту.

Красота спасет мир

Красота спасет мир
Красота спасет мир

Из романа «Идиот» (1868) Ф. М. Достоевского (1821 — 1881).

Как правило, понимается буквально: вопреки авторскому толкованию понятия «красота».

В романе (ч. 3, гл. V) эти слова произносит 18-летний юноша Ипполит Терентьев, ссылаясь на переданные ему Николаем Иволгиным слова князя Мышкина и иронизируя над последним: «Правда, князь, что вы раз говорили, что мир спасет «красота»? Господа, — закричал он громко всем, — князь утверждает, что мир спасет красота! А я утверждаю, что у него оттого такие игривые мысли, что он теперь влюблен.

Господа, князь влюблен; давеча, только что он вошел, я в этом убедился. Не краснейте, князь, мне вас жалко станет. Какая красота спасет мир? Мне это Коля пересказал… Вы ревностный христианин? Коля говорит, что вы сами себя называете христианином.

Князь рассматривал его внимательно и не ответил ему».

Ф. М. Достоевский был далек от собственно эстетических суждений — он писал о духовной красоте, о красоте души. Это отвечает главному замыслу романа — создать образ «положительно прекрасного человека». Поэтому в своих черновиках автор называет Мышкина «князь Христос», тем самым себе напоминая, что князь Мышкин должен быть максимально схож с Христом — добротой, человеколюбием, кротостью, полным отсутствием эгоизма, способностью сострадать людским бедам и несчастьям. Поэтому «красота», о которой говорит князь (и сам Ф. М. Достоевский), — это есть сумма нравственных качеств «положительно прекрасного человека».

Такое, сугубо личностное, толкование красоты характерно для писателя. Он считал, что «люди могут быть прекрасны и счастливы» не только в загробной жизни. Они могут быть такими и «не потеряв способности жить на земле». Для этого они должны согласиться с мыслью о том, что Зло «не может быть нормальным состоянием людей», что каждый в силах от него избавиться. И тогда, когда люди будут руководствоваться лучшим, что есть в их душе, памяти и намерениях (Добром), то они будут по-настоящему прекрасны. И мир будет спасен, и спасет его именно такая «красота» (то есть лучшее, что есть в людях).

Разумеется, в одночасье это не произойдет — нужен духовный труд, испытания и даже страдания, после которых человек отрекается от Зла и обращается к Добру, начинает ценить его. Об этом писатель говорит во многих своих произведениях, в том числе и в романе «Идиот». Например (ч. 1, гл. VII):

«Генеральша несколько времени, молча и с некоторым оттенком пренебрежения, рассматривала портрет Настасьи Филипповны, который она держала перед собой в протянутой руке, чрезвычайно и эффектно отдалив от глаз.

Да, хороша, — проговорила она, наконец, — очень даже. Я два раза ее видела, только издали. Так вы такую-то красоту цените? — обратилась она вдруг к князю.

Да… такую… — отвечал князь с некоторым усилием.

То есть именно такую?

Именно такую.

За что?

В этом лице… страдания много… — проговорил князь, как бы невольно, как бы сам с собою говоря, а не на вопрос отвечая.

Вы, впрочем, может быть, бредите, — решила генеральша и надменным жестом откинула о себя портрет на стол».

Писатель в своем толковании красоты выступает единомышленником немецкого философа Иммануила Канта (1724—1804), говорившего о «нравственном законе внутри нас», о том, что «прекрасное — это сим-

вол морального добра». Эту же мысль Ф. М. Достоевский развивает и в других своих произведениях. Так, если в романе «Идиот» он пишет, что мир красота спасет, то в романе «Бесы» (1872) логически заключает, что «некрасивость (злоба, равнодушие, эгоизм. — Сост.) убьет…»

Энциклопедический словарь крылатых слов и выражений. — М.: «Локид-Пресс».
.
2003.

.

Полезное

Смотреть что такое «Красота спасет мир» в других словарях:

  • КРАСОТА — (прекрасное), в понятиях Святой Руси божественная гармония, внутренне присущая природе, человеку, некоторым вещам и изображениям. В красоте выражается божественная сущность мира. Источник ее в самом Боге, Его целостности и совершенстве. «Красота… …   Русская история

  • КРАСОТА — одно из центральный понятий рус. философской и эстетической мысли. Слово К. происходит от праславянского краса . Прилагательное красный в праславянском и древнерус. языках имело значение красивый , прекрасный , светлый (отсюда, напр., Красная… …   Русская философия: словарь

  • Красота —    одно из центральный понятий рус. философской и эстетической мысли. Слово К. происходит от праславянского краса . Прилагательное красный в праславянском и древнерус. языках имело значение красивый , прекрасный , светлый (отсюда, напр., Красная… …   Русская Философия. Энциклопедия

  • СИМВОЛИЗМ —         худож. направление, сложившееся в зап. европ. культуре в к. 60 нач. 70 х гг. 19 в. (первоначально в лит ре, затем и в других видах искусства изобразит., муз., театральном) и вскоре включившее в себя иные явления культуры философию,… …   Энциклопедия культурологии

  • ПРЕКРАСНОЕ — эстетическая категория, характеризующая явления, обладающие высшим эстетическим совершенством. В истории мысли специфика П. осознавалась постепенно, через соотнесение его с др. рода ценностями утилитарными (польза), познавательными (истина),… …   Философская энциклопедия

  • ДОСТОЕВСКИЙ —         Фёдор Михайлович [30.10 (11.11).1821, Москва, 28.1 (9.2).1881, Петербург], рус. писатель, мыслитель, публицист. Начав в 40 х гг. лит. путь в русле «натуральной школы» как преемник Гоголя и поклонник Белинского, Д. в то же время впитал в… …   Философская энциклопедия

  • ЭСТЕТИКА — (от греч. aisthetikos чувствующий, чувственный) филос. дисциплина, изучающая природу всего многообразия выразительных форм окружающего мира, их строение и модификацию. Э. ориентирована на выявление универсалий в чувственном восприятии… …   Философская энциклопедия

  • СОЛОВЬЕВ — Владимир Сергеевич (род. 16 янв. 1853, Москва – ум. 31 июля 1900, там же) – крупнейший рус. религиозный философ, поэт, публицист, сын С. М. Соловьева, ректора Московского ун та и автора 29 томной «Истории России с древнейших времен» (1851 – 1879) …   Философская энциклопедия

  • ТВОРЧЕСТВО — деятельность, порождающая новые ценности, идеи, самого человека как творца. В современной научной литературе, посвященной этой проблеме, прослеживается очевидное стремление исследовать конкретные виды Т. (в науке, технике, искусстве), его… …   Философская энциклопедия

  • Сазонова, Валентина Григорьевна — Валентина Сазонова Сазонова Валентина Григорьевна Дата рождения: 19 марта 1955(1955 03 19) Место рождения: Червоне …   Википедия

Федор Михайлович Достоевский (1821-1881) – величайший писатель, достигший в художественном осмыслении действительности, всех русских вопросов, недосягаемых высот.


Сегодня речь пойдет о его понимании красоты, изложенном, в частности, в романе «Идиот».


Вывод писателя: без умения различать духов к красоте человеческой подходить небезопасно – можно жестоко обмануться.

В 1867-1868 годах Достоевский работал над романом «Идиот».

В письме к племяннице он признается: «Главная мысль романа – изобразить положительно прекрасного человека. Труднее этого нет ничего на свете. Все писатели… кто только не брался за изображения положительно прекрасного, – всегда пасовал. Потому что это задача безмерная… На свете есть только одно положительно прекрасное лицо – Христос… Боюсь страшно, что будет неудача».

И неудача действительно постигла писателя. Не в романе, но в первоначальной идее. Образ положительно прекрасного человека – князя Мышкина – он создал, но, верный найденной им Истине, Достоевский привел его к полному краху в преображении действительности.

Евгений_Миронов_в_роли_князя_Мышкина_.jpgКнязь Мышкин уверен, что для спасения достаточно Божией красоты, которая может спасти мир 

Властителями умов в то время были Ренан, Штраус, заявляющие, что Христос был всего лишь человеком – реальным, высоконравственным, но человеком. И Достоевский в романе «Идиот» показывает, что было бы, если бы Христос был всего лишь человеком. 

452a94c0-b1ef-423c-b9bd-cb15fc3ce204.jpg«Идиот» – самый мрачный из романов Достоевского именно потому, что показано, какой был бы ужас, если бы Христос был только человеком и не был Богом. Не Мышкин спасает окружающих, а они его увлекают за собой и губят.

Мышкин пытается взвалить на себя грехи всех людей, которые видят в нем своего спасителя, но в результате сам впадает в безумие, и всех этих людей губит. 

Гордыня, своеволие и зло глубоко коренятся в человеке, говорит Достоевский. И их невозможно победить лишь с помощью человеческих усилий.

Без помощи Божией человек бессилен. Не человек спасает, а Бог через человека.

Князь Мышкин уверен, что для спасения достаточно не Креста, а Божией красоты, которая может спасти мир.

Красота природы однозначна, но красота человека – двузначна, потому что сам человек в отличие от твари двусоставен. Красота – не самоцель, а средство. Средство, которое используют и ангелы Света, и силы тьмы.

Еще Гоголь заметил: бесы проникают и в творчество, и в красоту. Отсюда вывод: без умения различать духов к красоте человеческой подходить небезопасно – можно жестоко обмануться.

Под личиной красоты прячутся и духи злобы, которые водятся и в тихом омуте, и в красивой речке.

WhatsApp Image 2023-08-10 at 18.10.51.jpeg
«С этакой красотой можно мир перевернуть», — говорится о главной героине романа Настасье Филипповне. Поворот оказывается гибельным

Сначала – вера, потом красота, сначала стяжание благодати – потом понимание красоты, сначала – научение – потом наслаждение.

Красота спасет мир, если мы спасем красоту. Если мы научимся не только в природе видеть «горний ангелов полет», но и в каждом ближнем видеть образ Божий, как это делали Соня Мармеладова и Алеша Карамазов, вот тогда эта красота образа Божиего спасет всех нас – и узревших ее в грешнике, и самого грешника.

Без этого красота губительна, ибо ее использует враг рода человеческого, видя оторвавшегося от Источника жизни беспомощного и немощного человека.  

photo1691684750.jpeg

Ф.М. Достоевский

В «Дневнике писателя» Достоевский говорит о красоте русского человека:

«В русском человеке нужно уметь отвлекать красоту его от наносного варварства. Обстоятельствами всей почти русской истории народ наш … до того был развращаем, соблазняет и постоянно мучим, что еще удивительно, как он дожил, сохранив человеческий образ, а не то что сохранив красоту его. Но он сохранил… Кто истинный друг человечества,… тот извинит всю непроходимую наносную грязь, в которую погружен народ наш, и сумеет отыскать в этой грязи бриллианты. Повторяю, судите народ наш не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а по тем великим святым вещам, по которым он и в самой мерзости своей постоянно вздыхает…  Я как-то слепо убежден, что нет такого подлеца и мерзавца в русском народе, который бы не знал, что он подл и мерзок, тогда как у других бывает так, что делает мерзость, да еще сам себя за нее похваливает, в принцип свою мерзость возводит, утверждает, что в ней-то… свет цивилизации, и несчастный кончает тем, что верит тому искренно.

Нет, судите наш народ не по тому, что он есть, а по тому, чем желал бы стать. А идеалы его сильны и святы, и они-то и спасли его в века мучений…»

Продолжение следует…


Печатается по материалам книги


Лобастов Н.А. Записки сельского учителя. Часть III – М.: Региональный общественный фонд изучения наследия П.А. Столыпина. – 422 с.

Понравилась статья? Поделить с друзьями:
  • Красивые ласковые и нежные слова для любимой девушки своими словами
  • Цитаты любви нет идите спать
  • Внимательно выбирай цитаты из текста подготовьте материал у сравнению характеристики николая и веры
  • Поговорки и пословицы биография
  • Красивые цитаты про любимого человека со смыслом