Мы замятин описание государства цитаты

zamyatinВероятно, это первая в своем роде антиутопия XX-го века. Здесь, как минимум, заложена схема, по которой созданы другие крупные и известные романы-антиутопии: авторитарный идеократический строй устанавливается после продолжительной войны, человечество делится на включенных в систему и на изгоев, система тем или иным образом подавляет личность, кто-то прозревший пытается противостоять системе, но или уничтожается, или перемалывается и поглощается системой…

Действие в романе «Мы» проходит в далеком и абстрактном будущем. Изложение ведется как дневник от первого лица высокопарно-наивным языком. Люди не имеют своего собственного Я, есть только Мы. Имен нет, всем присвоены кодовые «нумера»: главный герой – Д-503, его совратительница из числа повстанцев – I-330. Люди живут в стеклянных прозрачных кубах, одеты одинаково (форма – юнифа), отношения между мужчинами и женщинами на свой выбор, но по талонам. Работа, марши, массовые мероприятия…

Главный герой – инженер, работает над созданием летательного аппарата «Интеграла», находит текущее положение дел совершенством, а появление у себя мыслей и желаний личностного характера – болезнью. В конечном итоге, его и «вылечили» …

Роман написан в 1920 году, частично опубликован в 1927 году, полностью – только в 1952. Однозначно оказал влияние на другие знаковые романы-антиутопии «О дивный новый мир» О. Хаксли и «1984» Дж. Оруэлла.

Характерные термины и понятия

Благодетель

Хранители

Часовая скрижаль

День Единогласия

Личные часы

Материнская норма

Зеленая стена

Единое Государство

Двухсотлетняя Война

Площадь Куба

Чаша Согласия

Машина Благодетеля

Газовый Колокол

«И н т е г р а л»

Выдержки из текста

Почему танец красив? Ответ: потому что это несвободное движение, потому что весь глубокий смысл танца именно в абсолютной, эстетической подчиненности, идеальной несвободе… …инстинкт несвободы издревле органически присущ человеку…

206

Все мы (а может быть и вы) еще детьми, в школе, читали этот величайший из дошедших до нас памятников древней литературы – «Расписание железных дорог».

211

Но они [древние] служили своему нелепому, неведомому Богу – мы служим лепому и точнейшим образом ведомому; их Бог не дал им ничего, кроме вечных, мучительных исканий; их Бог не выдумал ничего умнее, как неизвестно почему принести себя в жертву – мы же приносим жертву нашему Богу, Единому Государству, – спокойную, обдуманную, разумную жертву.

240

Знание, абсолютно уверенное в том, что оно безошибочно, – это вера. У меня была твердая вера в себя, я верил, что знаю о себе всё.

240

Тем двум в раю – был предоставлен выбор: или счастье без свободы – или свобода без счастья; третьего не дано. Они, олухи, выбрали свободу – и что же: понятно – потом века тосковали об оковах. Об оковах – понимаете, – о чём мировая скорбь. Века! И только мы догадались, как вернуть счастье…

241

Даже у древних – наиболее взрослые знали: источник права – сила, право – функция от силы. И вот – две чашки весов! На одной – грамм, на другой – тонна, на одной – «я», на другой – «мы», Единое Государство. Не ясно ли: допускать, что у «я» могут быть какие-то «права» по отношению к Государству, и допускать, что грамм может уравновесить тонну, – это совершенно одно и то же. Отсюда – распределение: тонне – права, грамму – обязанности; и естественный путь от ничтожества к величию: забыть, что ты – грамм, и почувствовать себя миллионной долей тоны…

274

Мы идем – одно миллионноголовое тело, и в каждом из нас – та смиренная радость, какою, вероятно, живут молекулы, атомы, фагоциты. В древнем мире – это понимали христиане, единственные наши (хотя и очень несовершенные) предшественники: смирение – добродетель, а гордыня – порок, и что «МЫ» – от Бога, а «Я» – от диавола.

…Я чувствую себя. Но ведь чувствуют себя, сознают свою индивидуальность – только засоренный глаз, нарывающий палец, больной зуб: здоровый глаз, палец, зуб – их будто и нет. Разве не ясно, что личное сознание – это только болезнь?

Когда он счел себя больным, 282

– Отчего же ты думаешь, что глупость – это нехорошо? Если бы человеческую глупость холили и воспитывали веками так же, как и ум, может быть, из нее получилось бы нечто необычайно драгоценное.

Это его искушает I, 284

Завтра – день ежегодных выборов Благодетеля. Завтра мы снова вручим Благодетелю ключи от незыблемой твердыни нашего счастья.

Разумеется, это не похоже на беспорядочные, неорганизованные выборы у древних, когда – смешно сказать – даже неизвестен был заранее самый результат выборов. Строить государство на совершенно неучитываемых случайностях, вслепую – что может быть бессмысленней? И вот все же, оказывается, нужны были века, чтобы понять всё это…

И самые выборы имеют значение скорее символическое: напомнить, что мы единый, могучий миллионноклеточный организм, что мы – говоря словами Евангелия древних – единая Церковь. Потому что история Единого Государства не знает случая, чтобы в этот торжественный день хотя бы один голос осмелился нарушить величественный унисон.

287

Я вижу, как голосуют за Благодетеля все; все видят, как голосую за Благодетеля я – и может ли быть иначе, раз «все» и «я» – это единое «Мы». Насколько это облагораживающей, искренней, выше, чем трусливая воровская «тайна» у древних.

288

– Ты понимаешь, что всё известное кончилось?

I-330 после бунта, 293

«Вчера состоялся давно с нетерпением ожидавшийся всеми День Единогласия. В 48-й раз единогласно избран всё тот же, многократно доказавший свою непоколебимую мудрость Благодетель. Торжество омрачено было некоторым замешательством, вызванным врагами счастья, которые тем самым, естественно, лишили себя права стать кирпичами обновленного вчера фундамента Единого Государства. Всякому ясно, что принять в расчет их голоса было бы так же нелепо, как принять за часть великолепной героической симфонии – кашель случайно присутствующих в концертном зале больных…»

Новости после выборов, 294

– …Голые – они ушли в леса. Они учились там у деревьев, зверей, птиц, цветов, солнца. Они обросли шерстью, но зато под шерстью сберегли горячую красную кровь. С вами хуже: вы обросли цифрами, по вас цифры ползают, как вши. Надо с вас содрать всё и выгнать голыми в леса…

…Вот две силы в мире – энтропия и энергия. Одна – к блаженному покою, к счастливому равновесию; другая – к разрушению равновесия, к мучительно-бесконечному движению. Энтропии – наши или, вернее, – ваши предки, христиане, покланялись как Богу. А мы антихристиане…

I-330, 304

…назови мне последнее число.

310

– А какую же ты хочешь последнюю революцию? Последней – нет, революции – бесконечны. Последняя – это для детей: детей бесконечность пугает, а необходимо – чтобы дети спокойно спали по ночам… (I)

– … Расскажи что-нибудь детям – всё до конца и они всё-таки непременно спросят: а дальше, а зачем? (Д)

– Дети – единственно смелые философы. И смелые философы – непременно дети. Именно так, как дети, всегда и надо: а что дальше?

– Ничего нет дальше! Точка. Во всей вселенной – равномерно, повсюду – разлито…

– Ага: равномерно и повсюду! Вот тут она самая и есть – энтропия, психологическая энтропия. Тебе математику, – разве не ясно, что только разности – разности – температур, только тепловые контрасты – только в них жизнь. А если всюду, по всей вселенной, одинаково теплые – или одинаково прохладные тела… Их надо столкнуть – чтобы огонь, взрыв, геенна. И мы – столкнем.

310

Они напоминали мне трагические образы «Трёх отпущенников» – история которых известна у нас любому школьнику. Эта история о том, как троих нумеров, в виде опыта, на месяц освободили от работы: делай что хочешь, иди куда хочешь. Несчастные слонялись возле места привычного труда и голодными глазами заглядывали внутрь: останавливались на площадях – и по целым часам проделывали те движения, какие в определенное время дня были уже потребностью их организма: пилили и стругали воздух, невидимыми молотами побрякивали, бухали в невидимые болванки. И наконец на десятый день не выдержали: взявшись за руки, вошли в воду и под звуки Марша погружались всё глубже, пока вода не прекратила их мучений…

323, 324

Тут я на собственном опыте увидел, что смех – самое страшное оружие: смехом можно убить всё – даже убийство.

332

– …Я спрашиваю: о чём люди с самых пеленок – молились, мечтали, мучились? О том, чтобы кто-нибудь раз навсегда сказал им, что такое счастье – и потом приковал их к этому счастью на цепь. Что же другое мы делаем, как не это? Древняя мечта о рае…

335

…только убитое и может воскреснуть.

341

Материал из Викицитатника

Мы — роман-антиутопия 1920 года Евгения Замятина. Самое известное произведение автора.

Цитаты[править]

Запись 1-я[править]

  •  

Если они не поймут, что мы несём им математически безошибочное счастье, наш долг заставить их быть счастливыми.

Запись 2-я[править]

  •  

…мы любим только такое вот, стерильное, безукоризненное небо.

  •  

…инстинкт несвободы издревле органически присущ человеку…

  — Д-503
  •  

Блаженно-синее небо, крошечные детские солнца в каждой из блях, не омраченные безумием мыслей лица…

  •  

И так: будто не целые поколения, а я — именно я — победил старого Бога и старую жизнь, именно я создал все это, и я как башня, я боюсь двинуть локтем, чтобы не посыпались осколки стен, куполов, машин…

  — Д-503

Запись 7-я[править]

  •  

Свобода и преступление так же неразрывно связаны между собой, как… ну, как движение аэро и его скорость: скорость аэро = 0, и он не движется; свобода человека = 0, и он не совершает преступлений. Это ясно. Единственное средство избавить человека от преступлений — это избавить его от свободы.

  — Д-503
  •  

Ландыш пахнет хорошо: так. Но ведь не можете же вы сказать о запахе, о самом понятии «запах», что это хорошо или плохо? Не мо-же-те, ну? Есть запах ландыша ― и есть мерзкий запах белены: и то и другое запах. Были шпионы в древнем государстве ― и есть шпионы у нас… да, шпионы. Я не боюсь слов. Но ведь ясно же: там шпион ― это белена, тут шпион ― ландыш. Да, ландыш, да!

Запись 8-я[править]

  •  

Стены — это основа всякого человеческого…

  — Д-503
  •  

…вы хотите стенкой обгородить бесконечное, а за стенку-то и боитесь заглянуть.

  — R-13
  •  

Мы — счастливейшее среднее арифметическое…

  — R-13
  •  

И все-таки я, он и О — мы треугольник, пусть даже и неравнобедренный, а все-таки треугольник. Мы, если говорить языком наших предков (быть может, вам, планетные мои читатели, этот язык — понятней), мы — семья.

  — Д-503

Запись 9-я[править]

  •  

Судя по дошедшим до нас описаниям, нечто подобное испытывали древние во время своих «богослужений». Но они служили своему нелепому, неведомому Богу — мы служим лепому и точнейшим образом ведомому; их Бог не дал им ничего, кроме вечных, мучительных исканий; их Бог не выдумал ничего умнее, как неизвестно почему принести себя в жертву — мы же приносим жертву нашему Богу, Единому Государству, — спокойную, обдуманную, разумную жертву. Да, это была торжественная литургия Единому Государству, воспоминание о крестных днях-годах Двухсотлетней Войны, величественный праздник победы всех над одним, суммы над единицей…

  — Д-503

Запись 10-я[править]

  •  

Вчерашний день был для меня той самой бумагой, через которую химики фильтруют свои растворы: все взвешенные частицы, всё лишнее остаётся на этой бумаге. И утром я спустился вниз начисто отдистиллированный, прозрачный.

  — Д-503
  •  

Вдруг — рука вокруг моей шеи — губами в губы… нет, куда-то ещё глубже, ещё страшнее… Клянусь, это было совершенно неожиданно для меня, и, может быть, только потому… Ведь не мог же я — сейчас я это понимаю совершенно отчетливо — не мог же я сам хотеть того, что потом случилось.
Нестерпимо-сладкие губы (я полагаю — это был вкус «ликёра») — и в меня влит глоток жгучего яда — и ещё — и ещё… Я отстегнулся от земли и самостоятельной планетой, неистово вращаясь, понёсся вниз, вниз — по какой-то невычисленной орбите…

  — Д-503

Запись 11-я[править]

  •  

Знание, абсолютно уверенное в том, что оно безошибочно, — это вера. У меня была твёрдая вера в себя, я верил, что знаю в себе всё. И вот — —

  — Д-503
  •  

Вечер. Легкий туман. Небо задернуто золотисто-молочной тканью, и не видно: что там — дальше, выше. Древние знали, что там их величайший, скучающий скептик — Бог. Мы знаем, что там хрустально-синее, голое, непристойное ничто.

  — Д-503
  •  

Древний Бог и мы — рядом, за одним столом. Да! Мы помогли Богу окончательно одолеть диавола — это ведь он толкнул людей нарушить запрет и вкусить пагубной свободы, он — змий ехидный. А мы сапожищем на головку ему — тррах! И готово: опять рай. И мы снова простодушны, невинны, как Адам и Ева. Никакой этой путаницы о добре, зле: все — очень просто, райски, детски просто. Благодетель, Машина, Куб, Газовый Колокол, Хранители — все это добро, все это — величественно, прекрасно, благородно, возвышенно, кристально-чисто. Потому что это охраняет нашу несвободу — то есть наше счастье.

  — R-13
  •  

Неужели все это сумасшествие — любовь, ревность — не только в идиотских древних книжках?

  — Д-503

Запись 12-я[править]

  •  

Вечно влюблённые дважды два,
Вечно слитые в страстном четыре,
Самые жаркие любовники в мире —
Неотрывающиеся дважды два… —

  — R-13
  •  

Сталь — ржавеет; древний Бог — создал древнего, т. е. способного ошибаться человека — и, следовательно, сам ошибся. Таблица умножения мудрее, абсолютнее древнего Бога: она никогда — понимаете: никогда — не ошибается. И нет счастливее цифр, живущих по стройным вечным законам таблицы умножения. Ни колебаний, ни заблуждений. Истина — одна, и истинный путь — один; и эта истина — дважды два, и этот истинный путь — четыре. И разве не абсурдом было бы, если бы эти счастливо, идеально перемноженные двойки — стали думать о какой-то свободе, т. е. ясно — об ошибке?

  — Д-503
  •  

Я думал: как могло случиться, что древним не бросалась в глаза вся нелепость их литературы и поэзии. Огромнейшая великолепная сила художественного слова — тратилась совершенно зря. Просто смешно: всякий писал — о чем ему вздумается. Так же смешно и нелепо, как то, что море у древних круглые сутки тупо билось о берег, и заключенные в волнах силлионы килограммометров — уходили только на подогревание чувств у влюбленных. Мы из влюбленного шепота волн — добыли электричество, из брызжущего бешеной пеной зверя — мы сделали домашнее животное: и точно так же у нас приручена и оседлана когда-то дикая стихия поэзии. Теперь поэзия — уже не беспардонный соловьиный свист: поэзия — государственная служба, поэзия — полезность.

  — Д-503
  •  

Наши боги — здесь, с нами — в Бюро, в кухне, в мастерской, в уборной; боги стали, как мы: эрго — мы стали, как боги. И к вам, неведомые мои планетные читатели, к вам мы придем, чтобы сделать вашу жизнь божественно-разумной и точной, как наша…

  — Д-503

Запись 13-я[править]

  •  

Тяжёлая, скрипучая, непрозрачная дверь закрылась, и тотчас же с болью раскрылось сердце широко — ещё шире: — настежь. Её губы — мои, я пил, пил, отрывался, молча глядел в распахнутые мне глаза — и опять…

  — Д-503
  •  

Боишься — потому что это сильнее тебя, ненавидишь — потому что боишься, любишь — потому что не можешь покорить это себе. Ведь только и можно любить непокорное.

  — I-330

Запись 15-я[править]

  •  

Милый — ему показался обидным отдаленный намек на то, что у него может быть фантазия… Впрочем, что же: неделю назад, вероятно, я бы тоже обиделся.

  — Д-503
  •  

«Интеграл» мыслит о великом и страшном своем будущем, о тяжком грузе неизбежного счастья, которое он понесет туда вверх, вам, неведомым, вам, вечно ищущим и никогда не находящим.

  — Д-503

Запись 16-я[править]

  •  

Плохо ваше дело! По-видимому, у вас образовалась душа.

  — доктор в Медицинском Бюро
  •  

Душа? Это странное, древнее, давно забытое слово.

  — Д-503
  •  

Так вот — плоскость, поверхность, ну вот это зеркало. И на поверхности мы с вами, вот — видите, и щурим глаза от солнца, и эта синяя электрическая искра в трубке, и вон — мелькнула тень аэро. Только на поверхности, только секундно. Но представьте — от какого-то огня эта непроницаемая поверхность вдруг размягчилась, и уж ничто не скользит по ней — всё проникает внутрь, туда, в этот зеркальный мир, куда мы с любопытством заглядываем детьми — дети вовсе не так глупы, уверяю вас. Плоскость стала объёмом, телом, миром, и это внутри зеркала — внутри вас — солнце, и вихрь от винта аэро, и ваши дрожащие губы, и ещё чьи-то. И понимаете: холодное зеркало отражает, отбрасывает, а это — впитывает, и от всего след — навеки. Однажды еле заметная морщинка у кого-то на лице — и она уже навсегда в вас; однажды вы услышали: в тишине упала капля — и вы слышите сейчас…

  — Врач в Медицинском бюро

Запись 17-я[править]

  •  

Человек перестал быть диким человеком только тогда, когда мы построили Зеленую Стену, когда мы этой Стеной изолировали свой машинный, совершенный мир — от неразумного, безобразного мира деревьев, птиц, животных…

  — Д-503
  •  

А вдруг он, желтоглазый, — в своей нелепой, грязной куче листьев, в своей невычисленной жизни — счастливее нас?

  — Д-503

Запись 18-я[править]

  •  

Моя комната. Ещё зелёное, застывшее утро. На двери шкафа осколок солнца. Я — в кровати. Сон, Но ещё буйно бьётся, вздрагивает, брызжет сердце, ноет в концах пальцев, в коленях. Это — несомненно было. И я не знаю теперь: что сон — что явь; иррациональные величины прорастают сквозь всё прочное, привычное, трёхмерное, и вместо твердых, шлифованных плоскостей — кругом что-то корявое, лохматое…

  — Д-503
  •  

В голове — лёгкий, зыбкий туман. Сквозь туман — длинные, стеклянные столы; медленно, молча, в такт жующие шароголовы. Издалека, сквозь туман потукивает метроном, и под эту привычно-ласкающую музыку я машинально, вместе со всеми, считаю до пятидесяти: пятьдесят узаконенных жевательных движений на каждый кусок. И, машинально отбивая такт, опускаюсь вниз, отмечаю свое имя в книге уходящих — как все. Но чувствую: живу отдельно от всех, один, огороженный мягкой, заглушающей звуки, стеной, и за этой стеной — иной мир…

  — Д-503

Запись 20-я[править]

  •  

И вот — две чашки весов: на одной — грамм, на другой — тонна, на одной — «я», на другой — «Мы», Единое Государство. Не ясно ли: допускать, что у «я» могут быть какие-то «права» по отношению к Государству, и допускать, что грамм может уравновесить тонну, — это совершенно одно и то же. Отсюда — распределение: тонне — права, грамму — обязанности; и естественный путь от ничтожества к величию: забыть, что ты — грамм и почувствовать себя миллионной долей тонны…

  — Д-503

Запись 21-я[править]

  •  

Всё время вслушиваюсь, как ветер хлопает темными крыльями о стекло стен, всё время оглядываюсь, жду. Чего? Не знаю.

  — Д-503
  •  

Я очень люблю детей, и я считаю, что самая трудная и высокая любовь — это жестокость […]

  — Ю

Запись 22-я[править]

  •  

Мы идём — одно миллионоголовое тело, и в каждом из нас — та смиренная радость, какою, вероятно, живут молекулы, атомы, фагоциты. В древнем мире — это понимали христиане, единственные наши (хотя и очень несовершенные) предшественники: смирение — добродетель, а гордыня — порок, и что «МЫ» — от Бога, а «Я» — от диавола.

  — Д-503
  •  

Вот я — сейчас в ногу со всеми — и всё-таки отдельно от всех. Я ещё весь дрожу от пережитых волнений, как мост, по которому только что прогрохотал древний железный поезд. Я чувствую себя. Но ведь чувствуют себя, сознают свою индивидуальность — только засоренный глаз, нарывающий палец, больной зуб: здоровый глаз, палец, зуб — их будто и нет. Разве не ясно, что личное сознание — это только болезнь.

  — Д-503

Запись 23-я[править]

  •  

Тишина, пульс… и так: я — кристалл, и я растворяюсь в ней, в I. Я совершенно ясно чувствую, как тают, тают ограничивающие меня в пространстве шлифованные грани — я исчезаю, растворяюсь в её коленях, в ней, я становлюсь всё меньше — и одновременно всё шире, всё больше, всё необъятней. Потому что она — это не она, а Вселенная.

  — Д-503
  •  

Если бы человеческую глупость холили и воспитывали веками так же, как ум, может быть, из неё получилось бы нечто необычайно драгоценное.

  — I-330

Запись 28-я[править]

  •  

Человек — как роман: до самой последней страницы не знаешь, чем кончится. Иначе не стоило бы и читать.

  — I-330
  •  

Голые — они ушли в леса. Они учились там у деревьев, зверей, птиц, цветов, солнца. Они обросли шерстью, но зато под шерстью сберегли горячую, красную кровь. С вами хуже: вы обросли цифрами, по вас цифры ползают, как вши. Надо с вас содрать все и выгнать голыми в леса. Пусть научатся дрожать от страха, от радости, от бешеного гнева, от холода, пусть молятся огню.

  — I-330

Запись 29-я[править]

  •  

Там, наверху, уже началась – ещё не слышная нам – буря. Во весь дух несутся тучи. Их пока мало – отдельные зубчатые обломки. И так: будто наверху уже низринут какой-то город, и летят вниз куски стен и башен, растут на глазах с ужасающей быстротой – все ближе – но ещё дни им лететь сквозь голубую бесконечность, пока не рухнут на дно, к нам, вниз.

  — Д-503

Запись 30-я[править]

  •  

Я вскочил:
— Это немыслимо! Это нелепо! Неужели тебе не ясно: то, что вы затеваете, — это революция?
— Да, революция! Почему же это нелепо?
— Нелепо — потому что революции не может быть. Потому что наша революция была последней. И больше никаких революций не может быть. Это известно всякому…
Насмешливый, острый треугольник бровей:
— Милый мой, ты — математик. Так вот, назови мне последнее число.
— То есть?.. Какое последнее?
— Ну, последнее, верхнее, самое большое.
— Но, I, это же нелепо. Раз число чисел бесконечно, какое же ты хочешь последнее?
— А какую же ты хочешь последнюю революцию? Последней — нет, революции — бесконечны. Последняя — это для детей: детей бесконечность пугает, а необходимо — чтобы дети спокойно спали по ночам…

  •  

Дети — единственно смелые философы. И смелые философы — непременно дети. Именно так, как дети, и надо: а что дальше?

  — I-330
  •  

…только разности — разности — температур, только тепловые контрасты — только в них жизнь. А если всюду, по всей Вселенной, одинаково теплые — или одинаково прохладные тела… Их надо столкнуть — чтобы огонь, взрыв, геенна.

  — I-330

Запись 31-я[править]

  •  

Но это не ваша вина — вы больны. Имя этой болезни:
фантазия.
Это — червь, который выгрызает чёрные морщины на лбу. Это — лихорадка, которая гонит вас бежать всё дальше — хотя бы это «дальше» начиналось там, где кончается счастье. Это — последняя баррикада на пути к счастью.
 

  — Из «Государственной газеты».
  •  

Ведь желания — мучительны, не так ли? И ясно: счастье — когда нет уже никаких желаний, нет ни одного…

  — I-330
  •  

Я шел один — по сумеречной улице. Ветер крутил меня, нес, гнал — как бумажку, обломки чугунного неба летели, летели — сквозь бесконечность им лететь ещё день, два… Меня задевали юнифы встречных — но я шел один. Мне было ясно: все спасены, но мне спасения уже нет, [я не хочу спасения]…

  — Д-503

Запись 35-я[править]

  •  

…Нет: бегите наверх! Там вас — вылечат, там вас до отвала накормят сдобным счастьем, и вы, сытые, будете мирно дремать, организованно, в такт, похрапывая, — разве вы не слышите этой великой симфонии храпа? Смешные: вас хотят освободить от извивающихся, как черви, мучительно грызущих, как черви, вопросительных знаков. А вы здесь стоите и слушаете меня. Скорее — наверх — к Великой Операции! Что вам за дело, что я останусь здесь одна? Что вам за дело — если я не хочу, чтобы за меня хотели другие, а хочу хотеть сама, — если я хочу невозможного…

  •  

Смех — самое страшное оружие: смехом можно убить все — даже убийство.

  — Д-503

Запись 36-я[править]

  •  

Вспомните: синий холм, крест, толпа. Одни — вверху, обрызганные кровью, прибивают тело к кресту; другие — внизу, обрызганные слезами, смотрят. Не кажется ли вам, что роль тех, верхних, — самая трудная, самая важная. Да не будь их, разве была бы поставлена вся эта величественная трагедия? Они были освистаны тёмной толпой: но ведь за это автор трагедии — Бог — должен ещё щедрее вознаградить их. А сам христианский, милосерднейший Бог, медленно сжигающий на адском огне всех непокорных — разве Он не палач? И разве сожженных христианами на кострах меньше, чем сожженных христиан? А все-таки — поймите это, всё-таки этого Бога веками славили как Бога любви. Абсурд! Нет, наоборот: написанный кровью патент на неискоренимое благоразумие человека. Даже тогда — дикий, лохматый — он понимал: истинная, алгебраическая любовь к человечеству — непременный признак истины — её жестокость. Как у огня — непременный признак тот, что он сжигает. Покажите мне не жгучий огонь? Ну, — доказывайте же, спорьте!

  — Благодетель
  •  

Я спрашиваю: о чём люди — с самых пелёнок — молились, мечтали, мучились? О том, чтобы кто-нибудь раз навсегда сказал им, что такое счастье — и потом приковал их к этому счастью на цепь.

  — Благодетель
  •  

Помню только: ноги. Не люди, а именно — ноги: нестройно топающие, откуда-то сверху падающие на мостовую сотни ног, тяжелый дождь ног.

  — Д-503

Запись 37-я[править]

  •  

[…] смех бывает разного цвета. Это — только далекое эхо взрыва внутри вас: может быть — это праздничные, красные, синие, золотые ракеты, может быть — взлетели вверх клочья человеческого тела…

  — Д-503

Запись 39-я[править]

  •  

Да, да, говорю вам: бесконечности нет. Если мир бесконечен, то средняя плотность материи в нём должна быть равна нулю. А так как она не нуль — это мы знаем, — то, следовательно, Вселенная — конечна, она сферической формы и квадрат вселенского радиуса, у² = средней плотности, умноженной на… Вот мне только и надо — подсчитать числовой коэффициент, и тогда… Вы понимаете: всё конечно, всё просто, всё — вычислимо; и тогда мы победим философски, — понимаете?

  — сосед Д-503 на станции подземной дороги

Запись 40-я[править]

  •  

Улыбка — есть нормальное состояние нормального человека.

  — Д-503
  •  

Я уверен, что мы победим. Потому что разум должен победить.

  — Д-503

Отзывы[править]

  • см. рецензию Джорджа Оруэлла.
  •  

Очень слабо и претенциозно. Этакая рваная, «динамическая» проза якобы. Какая-то противненькая.[1]

  — Андрей Тарковский, дневник, 1970
  •  

«Мы»: блестящая, сверкающая талантом вещь; среди фантастической литературы редкость тем, что люди — живые и судьба их очень волнует.[2]

  — Александр Солженицын

Примечания[править]

  1. СЕМЬ ПЕРЕЧНЕЙ СТРАДАНИЙ АНДРЕЯ ТАРКОВСКОГО. Архивировано из первоисточника 14 апреля 2013. Проверено 12 апреля 2013.
  2. Акимов В. Человек и Единое Государство (возвращение к Евгению Замятину) // Перечитывая заново. — Л., 1989.

Ссылки[править]

  • «Мы» в библиотеке Максима Мошкова.
  • Главная
  • Анонсы
  • «Мы» и Замятин… 10 цитат писателя-провидца

«Мы» и Замятин… 10 цитат писателя-провидца

К 140-летию со дня рождения

Евгений Замятин вернулся в отечественную литературу сравнительно недавно. Он покинул страну в 1931-м году, после смертей уже многих поэтов и писателей – Блока, Гумилёва, Есенина и Маяковского, но ещё до того, как режим стал перемалывать пишущих и говорящих, да что там – даже молчавших, тысячами, десятками тысяч… Не сделай он этого, легко предположить, что с ним бы произошло. Его произведения никак не вписывались в реалии государственного строя, залившего страну кровью собственного народа. Он всё видел, всё понимал и не мог молчать, как это трусливо делали многие пишущие, дующие в ту дуду, в которую требовалось. Шансов жить долго и счастливо, творить в своей стране у него не было.

Его роман-антиутопия «Мы» – исток, питавший силы и надежды людей желающих жить, а не существовать. Это роман-предсказание, манифест потрясающей силы против тоталитаризма, против права одного или группки «самоизбранных» решать за всех, жёстко лишая индивидуальности непохожих и не считающихся с тем, что каждый человек рождён свободным… Покинув Родину, не вполне по своей воле, Замятин остался однозначно русским писателем, остался преданным сыном своего Отечества. Вспомним, что он, как инженер, строил корабли-ледоколы, например «Красин». Вспомним, что, оберегая литературу от бездарных самозванцев и приспособленцев, был литературным критиком. Неравнодушный к тому, на что мог повлиять, отдавал себя публицистике, драматургии, киноискусству… Разносторонне одарённый, стремился больше отдавать, чем брать.

Сегодня, в день рождения писателя, его 140-летний юбилей, в рамках проекта «Цитата из коллекции…» давайте вспомним фрагменты из записных книжек Евгения Замятина и того самого романа-нетленки «Мы»:

  • Неужели у русской литературы впереди только великое прошлое.
  • Бабам на младенцев стали давать по 20 аршинов полотна. И вот пошли все наперебой родить. Все – с животами. В больнице – проходу нет…
  • Сумасшедший: сидел в концерте рядом с гимназисткой. Всё как будто ничего, а вдруг в середине встаёт, сделал шиш и шишом обвёл всех – первый ряд, второй ряд…
  • «Столько отбирают всего, что я уже не знаю, что моё, а что не моё. Пусть уж всё берут, а мы будем работать, а нас чтобы от казны кормили…»
  • «Мы добрались уже до самого неба. А что мы там увидали? Одно пространство…»
  • Знание, абсолютно уверенное в том, что оно безошибочно – это вера.
  • Всякий подлинный поэт – непременно Колумб. Америка и до Колумба существовала века, но только Колумб сумел отыскать её.
  • Нет большей чести, чем увенчать собою чьи-нибудь вечерние годы.
  • Человек – как роман: до самой последней страницы не знаешь, чем кончится. Иначе не стоило бы и читать.

P. S. Знакомство с творческим наследием Евгения Замятина, которое остро актуально поныне, обогащает интеллект и душу. Не только он достоин того, чтобы сделать это, сколько каждый из нас, конечно, при условии, если мы хотим такого богатства…

Геннадий Дубров,

фрагмент очерка «Мои герои. Евгений Замятин»

Приглашаем на книжные выставки, открывшиеся в Центральной городской библиотеке им. М. Горького к 140-летию со дня рождения Евгения Замятина!

вторник, 6 февраля 2024 года

Адреса филиалов ЦБС и карта проезда.

  • Главная
  • Анонсы
  • «Мы» и Замятин… 10 цитат писателя-провидца

Цитаты 201

Боишься – потому что это сильнее тебя, ненавидишь – потому что боишься, любишь – потому что не можешь покорить это себе. Ведь только и можно любить непокорное.

+432kochueva.nika

Боишься – потому что это сильнее тебя, ненавидишь – потому что боишься, любишь – потому что не можешь покорить это себе. Ведь только и можно любить непокорное.

– Кто тебя знает… Человек – как роман: до самой последней страницы не  знаешь, чем кончится. Иначе не стоило  бы и читать…

+290vk_182811723

– Кто тебя знает… Человек – как роман: до самой последней страницы не  знаешь, чем кончится. Иначе не стоило  бы и читать…

если капнуть на идею «права». Даже у древних – наиболее взрослые знали: источник права – сила, право – функция от силы. И вот – две чашки весов! На одной – грамм, на другой – тонна, на одной – «я», на другой – «мы», Единое Государство. Не ясно ли: допускать, что у «я» могут быть какие-то «права» по отношению к Государству, и допускать, что грамм может уравновесить тонну, – это совершенно одно и то же. Отсюда – распределение: тонне – права, грамму – обязанности; и естественный путь от ничтожества к величию: забыть, что ты – грамм, и почувствовать себя миллионной долей тонны…

+139anita-cap

если капнуть на идею «права». Даже у древних – наиболее взрослые знали: источник права – сила, право – функция от силы. И вот – две чашки весов! На одной – грамм, на другой – тонна, на одной – «я», на другой – «мы», Единое Государство. Не ясно ли: допускать, что у «я» могут быть какие-то «права» по отношению к Государству, и допускать, что грамм может уравновесить тонну, – это совершенно одно и то же. Отсюда – распределение: тонне – права, грамму – обязанности; и естественный путь от ничтожества к величию: забыть, что ты – грамм, и почувствовать себя миллионной долей тонны…

Я чувствую себя. Но ведь чувствуют себя, сознают свою индивидуальность – только засоренный глаз, нарывающий палец, больной зуб: здоровый глаз, палец, зуб – их  будто и нет. Разве не ясно, что личное сознание – это только болезнь?

+111vk_344493362

Я чувствую себя. Но ведь чувствуют себя, сознают свою индивидуальность – только засоренный глаз, нарывающий палец, больной зуб: здоровый глаз, палец, зуб – их  будто и нет. Разве не ясно, что личное сознание – это только болезнь?

счастье без свободы – или свобода без счастья; третьего не дано.

+66

счастье без свободы – или свобода без счастья; третьего не дано.

Почему танец красив? Ответ: потому что это несвободное движение, потому что весь глубокий смысл танца именно в абсолютной, эстетической подчиненности, идеальной несвободе. И если верно, что наши предки отдавались танцу в самые вдохновенные моменты своей жизни (религиозные мистерии, военные парады), то это значит только одно: инстинкт несвободы издревле органически присущ человеку, и мы в теперешней нашей жизни – только сознательно…

+42kochueva.nika

Почему танец красив? Ответ: потому что это несвободное движение, потому что весь глубокий смысл танца именно в абсолютной, эстетической подчиненности, идеальной несвободе. И если верно, что наши предки отдавались танцу в самые вдохновенные моменты своей жизни (религиозные мистерии, военные парады), то это значит только одно: инстинкт несвободы издревле органически присущ человеку, и мы в теперешней нашей жизни – только сознательно…

Разумеется, это непохоже на беспорядочные, неорганизованные выборы у древних, когда – смешно сказать – даже неизвестен был заранее самый результат выборов.

+26demidovavictoria

Разумеется, это непохоже на беспорядочные, неорганизованные выборы у древних, когда – смешно сказать – даже неизвестен был заранее самый результат выборов.

сперматозоид – страшнейший из микробов?

+25borovaekaterina00

сперматозоид – страшнейший из микробов?

чтобы овладеть миром – человек должен овладеть владыками мира.

+23

чтобы овладеть миром – человек должен овладеть владыками мира.

Каждое утро, с шестиколесной точностью, в один и тот же час и в одну и ту же минуту мы, миллионы, встаем как один. В один и тот же час единомиллионно начинаем работу  – единомиллионно кончаем.

+17desivov

Каждое утро, с шестиколесной точностью, в один и тот же час и в одну и ту же минуту мы, миллионы, встаем как один. В один и тот же час единомиллионно начинаем работу  – единомиллионно кончаем.

  1. Главная
  2. Социальная фантастика
  3. ⭐️Евгений Замятин
  4. 📚Мы
  5. Цитаты из книги

Цитаты из книги «Мы»

Человек – как роман: до самой последней страницы не знаешь, чем кончится. Иначе не стоило бы и читать…

Боишься – потому что это сильнее тебя, ненавидишь – потому что боишься, любишь – потому что не можешь покорить это себе. Ведь только и можно любить непокорное.

Единственное средство избавить человека от преступлений – это избавить его от свободы.

секундная скорость языка должна быть всегда немного меньше секундной скорости мысли, а уже никак не наоборот.

Значит – любишь. Боишься – потому что это сильнее тебя, ненавидишь – потому что боишься, любишь – потому что не можешь покорить это себе. Ведь только и можно любить непокорное.

Знание, абсолютно уверенное в том, что оно безошибочно, – это вера.

Плохо ваше дело! По-видимому, у вас образовалась душа.

– Значит – любишь. Боишься – потому что это сильнее тебя, ненавидишь – потому что боишься, любишь – потому что не можешь покорить это себе. Ведь только и можно любить непокорное.

Это потому, что никто не «один», но «один из». Мы так одинаковы…

у ней неправильно рассчитана скорость языка, секундная скорость языка должна быть всегда немного меньше секундной скорости мысли, а уже никак не наоборот.

Понравилась статья? Поделить с друзьями:
  • Притчи пословицы песни
  • Развлечения цитаты и афоризмы
  • Характеристика мальчика из рассказа конь с розовой гривой с цитатами
  • Красивые слова о зиме в прозе для детей
  • Пословицы к произведению метель