Пушкин про кавказ цитаты

  1. Главная
  2. Cтихи и поэзия
  3. ⭐️Александр Пушкин
  4. 📚Кавказский пленник
  5. Цитаты из книги

В объятиях подруги страстной Как тяжко мыслить о другой!..

Но поздно: умер я для счастья,Надежды призрак улетел;Твой друг отвык от сладострастья,Для нежных чувств окаменел…

Но скучен мир однообразныйСердцам, рожденным для войны,И часто игры воли празднойИгрой жестокой смущены.

Свершилось… целью упованья
Не зрит он в мире ничего.
И вы, последние мечтанья,
И вы сокрылись от него.
Он раб. Склонясь главой на камень,
Он ждет, чтоб с сумрачной зарей
Погас печальной жизни пламень,
И жаждет сени гробовой.

Впервые девственной душой
Она любила, знала счастье;
Но русский жизни молодой
Давно утратил сладострастье:
Не мог он сердцем отвечать
Любви младенческой, открытой —
Быть может, сон любви забытой
Боялся он воспоминать.

Отступник света, друг природы, В ауле, на своих порогах,Черкесы праздные сидят.Сыны Кавказа говорятО бранных, гибельных тревогах,О красоте своих коней,О наслажденьях дикой неги;Воспоминают прежних днейНеотразимые набеги,Обманы хитрых узденей[3],Удары шашек[4] их жестоких,И мет

Нет! я не знал любви взаимной. Любил один, страдал один,

И долго, долго перед ним Утешить пленника хотела;

Отступник света, друг природы, С веселым призраком свободы.

Раскрыв уста, без слез рыдая, В руках любовника лежала

Материал из Викицитатника

«Кавказский пленник» — романтическая поэма Александра Пушкина 1820—1821 годов, впервые изданная в конце августа — начале сентября 1822, с исправлениями — в 1828.

Цитаты[править]

Часть первая[править]

  •  

В Россию дальний путь ведёт,
В страну, где пламенную младость
Он гордо начал без забот;
Где первую познал он радость,
Где много милого любил,
Где обнял грозное страданье,
Где бурной жизнью погубил
Надежду, радость и желанье,
И лучших дней воспоминанье
В увядшем сердце заключил.

Людей и свет изведал он,
И знал неверной жизни цену.
В сердцах друзей нашед измену,
В мечтах любви безумный сон,
Наскуча жертвой быть привычной
Давно презренной суеты,
И неприязни двуязычной,
И простодушной клеветы,
Отступник света, друг природы,
Покинул он родной предел
И в край далёкий полетел
С весёлым призраком свободы.

Свобода! он одной тебя
Ещё искал в пустынном мире.
Страстями чувства истребя,
Охолодев к мечтам и к лире,
С волненьем песни он внимал,
Одушевлённые тобою,
И с верой, пламенной мольбою
Твой гордый идол обнимал.

  •  

В час ранней, утренней прохлады,
Вперял он любопытный взор
На отдалённые громады
Седых, румяных, синих гор.
Великолепные картины!
Престолы вечные снегов,
Очам казались их вершины
Недвижной цепью облаков,
И в их кругу колосс двуглавый,
В венце блистая ледяном,
Эльбрус огромный, величавый,
Белел на небе голубом.
Когда, с глухим сливаясь гулом,
Предтеча бури, гром гремел,
Как часто пленник над аулом
Недвижим на горе сидел!
У ног его дымились тучи,
В степи взвивался прах летучий;
Уже приюта между скал
Елень испуганный искал;
Орлы с утесов подымались
И в небесах перекликались;
Шум табунов, мычанье стад
Уж гласом бури заглушались…
И вдруг на долы дождь и град
Из туч сквозь молний извергались;
Волнами роя крутизны,
Сдвигая камни вековые,
Текли потоки дождевые —
А пленник, с горной вышины,
Один, за тучей громовою,
Возврата солнечного ждал,
Недосягаемый грозою,
И бури немощному вою
С какой-то радостью внимал.

  •  

Иль ухватив рогатый пень,
В реку низверженный грозою,
Когда на холмах пеленою
Лежит безлунной ночи тень,
Черкес на корни вековые,
На ветви вешает кругом
Свои доспехи боевые,
Щит, бурку, панцырь и шелом,
Колчан и лук — и в быстры волны
За ним бросается потом,
Неутомимый и безмолвный.
Глухая ночь. Река ревёт;
Могучий ток его несёт
Вдоль берегов уединенных,
Где на курганах возвышенных,
Склонясь на копья, казаки
Глядят на тёмный бег реки —
И мимо их, во мгле чернея,
Плывёт оружие злодея…
О чем ты думаешь, казак?
Воспоминаешь прежни битвы,
На смертном поле свой бивак,
Полков хвалебные молитвы
И родину?… Коварный сон!
Простите, вольные станицы,
И дом отцов, и тихой Дон,
Война и красные девицы!
К брегам причалил тайный враг,
Стрела выходит из колчана —
Взвилась — и падает казак
С окровавленного кургана.

Часть вторая[править]

  •  

Ты их узнала, дева гор,
Восторги сердца, жизни сладость;
Твой огненный, невинный взор
Высказывал любовь и радость.
Когда твой друг во тьме ночной
Тебя лобзал немым лобзаньем,
Сгорая негой и желаньем,
Ты забывала мир земной,
Ты говорила: «Пленник милый,
Развесели свой взор унылый,
Склонись главой ко мне на грудь,
Свободу, родину забудь.
Скрываться рада я в пустыне
С тобою, царь души моей!
Люби меня; никто доныне
Не целовал моих очей;
К моей постеле одинокой
Черкес младой и черноокой
Не крался в тишине ночной;
Слыву я девою жестокой,
Неумолимой красотой.
Я знаю жребий мне готовый:
Меня отец и брат суровый
Немилому продать хотят
В чужой аул ценою злата;
Но умолю отца и брата,
Не то — найду кинжал иль яд.
Непостижимой, чудной силой
К тебе я вся привлечена;
Люблю тебя, невольник милый,
Душа тобой упоена…»

  •  

«Забудь меня: твоей любви,
Твоих восторгов я не стою.
Бесценных дней не трать со мною;
Другого юношу зови.
Его любовь тебе заменит
Моей души печальный хлад;
Он будет верен, он оценит
Твою красу, твой милый взгляд,
И жар младенческих лобзаний,
И нежность пламенных речей;
Без упоенья, без желаний
Я вяну жертвою страстей.
Ты видишь след любви несчастной,
Душевной бури след ужасный;
Оставь меня; но пожалей
О скорбной участи моей!
Несчастный друг, зачем не прежде
Явилась ты моим очам,
В те дни, как верил я надежде
И упоительным мечтам!
Но поздно: умер я для счастья,
Надежды призрак улетел;
Твой друг отвык от сладострастья,
Для нежных чувств окаменел…

Как тяжко мёртвыми устами
Живым лобзаньям отвечать
И очи, полные слезами,
Улыбкой хладною встречать!
Измучась ревностью напрасной,
Уснув бесчувственной душой,
В объятиях подруги страстной
Как тяжко мыслить о другой!..

Когда так медленно, так нежно
Ты пьёшь лобзания мои,
И для тебя часы любви
Проходят быстро, безмятежно;
Снедая слёзы в тишине,
Тогда рассеянный, унылый
Перед собою, как во сне,
Я вижу образ вечно милый;
Его зову, к нему стремлюсь,
Молчу, не вижу, не внимаю;
Тебе в забвенье предаюсь
И тайный призрак обнимаю.
Об нём в пустыне слёзы лью;
Повсюду он со мною бродит
И мрачную тоску наводит
На душу сирую мою.

Оставь же мне мои железы,
Уединенные мечты,
Воспоминанья, грусть и слезы:
Их разделить не можешь ты.
Ты сердца слышала признанье;
Прости… дай руку — на прощанье.
Не долго женскую любовь
Печалит хладная разлука:
Пройдет любовь, настанет скука,
Красавица полюбит вновь».

Эпилог[править]

  •  

Тебя я воспою, герой,
О Котляревский, бич Кавказа!
Куда ни мчался ты грозой —
Твой ход, как чёрная зараза,
Губил, ничтожил племена…
Ты днесь покинул саблю мести,
Тебя не радует война;
Скучая миром, в язвах чести,
Вкушаешь праздный ты покой
И тишину домашних долов…
Но се — Восток подъемлет вой!..
Поникни снежною главой,
Смирись, Кавказ: идёт Ермолов!

И смолкнул ярый крик войны:
Все русскому мечу подвластно.
Кавказа гордые сыны,
Сражались, гибли вы ужасно;
Но не спасла вас наша кровь,
Ни очарованные брони,
Ни горы, ни лихие кони,
Ни дикой вольности любовь![К 1]

О поэме[править]

  •  

«Кавказский пленник» был решительным сколком с того лица, которое в исполинских чертах, грозным привидением пролетело в поэзии Байрона. Разница та, что Байронова поэзия была самобытна и хотя односторонно, но обняла весь мир современных идей, изобразилась в огромных очерках. <…> Пушкин явился, напротив, как подражатель певца британского, был юн, ограничен во всех отношениях, и особенно по образованию своему и по общественному своему месту.
Оттого бледен и ничтожен его «Кавказский пленник»…

  •  

Описания природы и нравов полны жизни; все изображения представлены не в холодном рассматривании, а в кипящей страсти, в самом ходе действия. Целое является в какой-то дикой мрачности, в неверной мгле ночи.

  — Карл Фарнхаген фон Энзе, «Сочинения А. Пушкина», 1838
  •  

… в «Кавказском пленнике» Пушкин — Прометей, прикованный к Кавказу; здесь вы видите, что внутренность его уже начинает терзать коршун, что ему до неба далеко, что он, озираясь кругом себя, видит землю с её страданиями, с её грубыми элементами, с её ничтожностию.
<…> если бы мы не были уверены, что он питал в сердце чувство патриотизма, <…> мы упрекнули бы его за то, что он для своего рассказа выбрал героем лицо бездушное, бесчувственное и, что всего досаднее, обиднее для народной чести, дал ему роль представителя россиян, и каких россиян? — россиян Александрова века, изумивших свет своим великодушием, благородством, своим самоотвержением, короче — своим высоким характером. Позволяем себе думать, что Пушкин впал в эту ошибку бессознательно, что она не более как недосмотр, необдуманность, следствие поспешности или молодости <…>.
Характер черкешенки прекрасен, тем более что он поставлен в яркой противоположности: с одной стороны, дочь природы, с другой — сын образованного общества; там высокое самопожертвование, здесь низкий эгоизм… Зато, если черкесы когда-нибудь будут читать «Кавказского пленника», они с гордостию укажут на его героиню и с презрением на героя — на русского. Это, повторим, оскорбительно для нас… По утешимся — черкесы не так ещё скоро будут читать наших поэтов.

  — Семён Раич, «Сочинения Александра Пушкина», 1839
  •  

В [поэме] Пушкин явился вполне самим собою и вместе с тем вполне представителем своей эпохи: «Кавказский пленник» насквозь проникнут её пафосом. <…> Муза Пушкина как бы освятила давно уже на деле существовавшее родство России с этим краем <…>.
Пленник — это герой того времени. Тогдашние критики справедливо находили в этом лице и неопределённость и противоречивость с самим собою, которые делали его как бы безличным; но они не поняли, что через это-то именно характер пленника и возбудил собою такой восторг в публике. Молодые люди особенно были восхищены им, потому что каждый видел в нём, более или менее, своё собственное отражение. Эта тоска юношей по своей утраченной юности, это разочарование, которому не предшествовали никакие очарования, эта апатия души во время её сильнейшей деятельности, это кипение крови при душевном холоде, это чувство пресыщения, последовавшее не за роскошным пиром жизни, а сменившее собою голод и жажду, эта жажда деятельности, проявляющаяся в совершенном бездействии и апатической лени, словом, эта старость прежде юности, эта дряхлость прежде силы, всё это — черты героев нашего времени со времён Пушкина. Но не Пушкин родил или выдумал их: он только первый указал на них, потому что они уже начали показываться ещё до него, а при нём их было уже много. <…> Поэзия русская до Пушкина была отголоском, выражением младенчества русского общества. <…>
«Кавказский пленник» Пушкина застал общество в периоде его отрочества и почти на переходе из отрочества в юношество.

  — Виссарион Белинский, «Сочинения Александра Пушкина», статья шестая, февраль 1844
  •  

В статье Пушкина «Путешествие в Арзрум» находятся следующие строки: «<…> Всё это слабо, молодо, неполно; но многое угадано и выражено верно». Нас всегда поражала благородная и беспристрастная верность этой оценки, и нельзя не согласиться, что это лучшая критика на «Кавказского пленника». <…> Истинным героем её был не столько пленник, сколько Кавказ; история пленника была только рамкою для описания Кавказа. Случилось, так, что и одно из последних произведений Пушкина опять посвящено было тому же Кавказу, тем же горцам. Но какая огромная разница между «Кавказским пленником» и «Галубом»! Словно в разные века и разными поэтами написаны эти две поэмы!

  — Виссарион Белинский, «Сочинения Александра Пушкина», статья одиннадцатая и последняя, январь 1846

Александр Пушкин[править]

  •  

Вы видите, что отеческая нежность не ослепляет меня насчёт «Кавказского пленника», но, признаюсь, люблю его, сам не зная за что; в нём есть стихи моего сердца. Черкешенка моя мне мила, любовь её трогает душу.

  — черновик письма Н. И. Гнедичу 29 апреля 1822
  •  

Перемены, требуемые цензурою, послужили в пользу моего; признаюсь, что я думал увидеть знаки роковых ее когтей в других местах и беспокоился — например, если б она переменила стих простите, вольные станицы

  — письмо Н. И. Гнедичу 27 сентября 1822
  •  

Характер пленника неудачен; доказывает это, что я не гожусь в герои романтического стихотворения. Я в нём хотел изобразить это равнодушие к жизни и к её наслаждениям, эту преждевременную старость души[1], которые сделались отличительными чертами молодёжи 19-го века. Конечно поэму приличнее было бы назвать Черкешенкой — я об этом не подумал.
Черкесы, их обычаи и нравы занимают большую и лучшую часть моей повести; но всё это ни с чем не связано и есть истинный hors d’oeuvre. Вообще я своей поэмой очень недоволен и почитаю её гораздо ниже Руслана — хоть стихи в ней зрелее.

  — письмо В. П. Горчакову октября — ноября 1822
  •  

«Кавказский пленник» — первый неудачный опыт характера, с которым я насилу сладил; он был принят лучше всего, что я ни написал, благодаря некоторым элегическим и описательным стихам. Но зато Н. и А. Р. и я — мы вдоволь над ним насмеялись.

  — <Опровержение на критики>, 1830

1822[править]

  •  

Прекраснейшие картины, списанные с натуры мастерскою рукою, естественный и благородный рассказ, легкая и исправная версификация — вот главнейшие достоинства сей новой поэмы <…>. «Руслан и Людмила» <…> отличается непринуждённою шутливостию, замысловатостию, остроумием; напротив того, в «Кавказском пленнике», соответственно содержанию оного, видно везде какое-то трогательное уныние, картины совсем другого рода, более чувства, более силы, более возвышенной поэзии.[2][3]

  — Александр Измайлов, 7 сентября
  •  

Молодой наш стихотворец посетил недавно романтические страны Кавказа; созерцал там великолепные картины природы, нередко дикой и угрюмой, но всегда живописной и величественной; взирал наблюдательным оком на воинственных жителей сего края, народ грубый и хищный, но сохранивший простоту нравов и гостеприимство времён патриархальных. Сии-то предметы, сами уже по себе столь новые и разнообразные, осыпал он обильными и прелестными цветами своего воображения; сии-то воспоминания соединил он в одно изящное целое в простой, но трогательной повести![4][3]

  — Василий Козлов
  •  

Местные описания в «Кавказском пленнике» решительно можно назвать совершенством поэзии. Повествование может лучше обдумать стихотворец и с меньшими дарованиями против Пушкина; но его описания кавказского края навсегда останутся первыми, единственными. На них остался удивительный отпечаток видимой истины, понятной, так сказать, осязаемости мест, людей, их жизни и их занятий, чем мы не слишком богаты в нашей поэзии. <…> Описания в «Кавказском пленнике» превосходны не только по совершенству стихов, но по тому особенно, что подобных им нельзя составить, не видав собственными глазами картин природы. Сверх того, сколько смелости в начертании оных, сколько искусства в отделке! Краски и тени, т. е. слова и расстановка их, переменяются, смотря по различию предметов. Стихотворец то отважен, то гибок, подобно разнообразной природе этого дикого азиатского края. <…>
Пусть любопытные сравнят эту грозную и вместе пленительную картину[К 2], в которой каждый стих блестит новою, приличною ему, краскою, с описанием окрестностей Бонниваровой темницы, которое сделал Байрон в своём «Шильонском узнике»; тогда легче можно будет судить, как счастливо в одинаких обстоятельствах побеждает наш поэт английского. Байронова картина, поставленная подле этой, покажется лёгким, слабым очертанием, кинутым с самого общего взгляда. <…>
Почти единственные и маловажные ошибки заменены беспрерывными, неподражаемыми красотами истинной поэзии. Критика не может и не должна говорить хладнокровно о подобных произведениях, потому что они питают образованный вкус; они одним своим появлением уничтожают ложно прекрасное, очищают поле словесности и разрешают шумные толки невежества и пристрастия.[5][3]

  — Пётр Плетнёв
  •  

Давно уже любители поэзии не получали от наших стихотворцев никаких подарков значительных; с 1815[К 3] не много вышло таких произведений, которые бы с честию заняли место в сокровищнице русской словесности. — Новый атлет Пушкин, кажется, хочет вознаградить сей недостаток: <…> ныне получили мы от него «Кавказского пленника» <…>. — Молодой стихотворец быстро идёт вперёд: первая поэма его, показавши в полной мере, чего от него ожидать должно, не удовлетворила во многих отношениях строгим требованиям знатоков; но в «Кавказском пленнике» вместе с юным, крепким, пылким воображением видно искусство и зрелый плод труда; соображение обширнее, план правильнее. <…>
Действие самое простое и ведено самым естественным образом. <…>
Характер Пленника странен и вовсе непонятен. В нём замечаются беспрестанные противоречия. <…>
Неужели думал любезный поэт наш, что таким чудным характером произведёт он большее действие и что, наоборот, умерив в Пленнике страсть к свободе чрез показание причин в любви и в чём-нибудь другом, изобразив его не столько ожесточённым, более признательным к благодеяниям Черкешенки, он представит слишком обыкновенное? — Напрасно: под его пером и слишком обыкновенное имело бы свою занимательность, свои красоты, свою прелесть. — Он мог также затмить совершенно первую любовь и вместе с нею окаменить сердце Пленника к подобным чувствам и в будущем: тогда сохранилось бы, по крайней мере, единство в его характере, и свобода была бы его основою.
<…> язык в отборный, стихи лёгкие, чистые — венок из кавказских цветов у Пушкина неотъемлем.[7][3][К 4]

  — Михаил Погодин, «О „Кавказском пленнике“», 16—29 октября
  •  

Стихи хорошие, но не соответствующие естественному ожиданию читателя, коего живое участие в несчастном жребии Черкешенки служит осуждением забвению Пленника и автора. <…> Кстати о строгих толкователях, или, правильнее, перетолкователях, заметим, что, может быть, они поморщатся и от нового произведения поэта пылкого и кипящего жизнию. Пускай их мёртвая оледенелость не уживается с горячностию дарования во цвете юности и силы, но мы, с своей стороны, уговаривать будем поэта следовать независимым вдохновениям своей поэтической Эгерии — в полном уверении, что бдительная цензура, которой нельзя упрекнуть у нас в потворстве, умеет и без помощи посторонней удерживать писателей в пределах позволенного.[9][3]

  — Пётр Вяземский, «О „Кавказском пленнике“, повести соч. А. Пушкина»

1820-е[править]

  •  

… мы бы желали, чтоб он своими гармоническими стихами прославил какой-нибудь отечественный подвиг. Это дань, которую должны платить дарования общей матери, отечеству. Некоторые отрывки в Кавказском Пленнике доказывают, что Пушкин столь же искусно умеет изображать славу, как и граций.[11][3]

  — вероятно, Фаддей Булгарин
  •  

Истинный литератор не решится издать в свет сочинения, из которого ничего больше не узнаете, кроме того, что некто был взят в плен; что какая-то молодая девушка влюбилась в пленника, <…> освободила его и сама утопилась. — Стихи, которые с таким жаром называют музыкою, для потомства и даже для современников не значат почти ничего; а истина, которую писатели учёные представляют в лучезарном свете, была и будет спасительна для рода человеческого.[3]

  — Михаил Дмитриев, «Мысли и замечания», февраль 1825
  •  

Ваш «Кавказский Пленник», хоть его и нельзя назвать хорошим произведением, открыл дорогу, на которой споткнётся посредственность. <…> длинные поэмы <…> требуют всего богатства поэзии, крепкой обрисовки характера и положения.[12]

 

Votre Кавказской Пленник qui n’est point un bon ouvrage a ouvert une carrière qui sera l’écueil de la médiocrité. — <…> longs poëmes <…> démandent toute la richesse de la poésie; la forte conception d’un caractère et d’une situation.[12]

  — Николай Раевский, письмо Пушкину 10 мая 1825
  •  

… «Кавказский пленник», менее всех остальных поэм удовлетворяющий справедливым требованиям искусства, несмотря на то, богаче всех силою и глубокостию чувствований.
«Кавказским пленником» начинается второй период пушкинской поэзии который можно назвать отголоском лиры Байрона.
<…> расположение поэмы доказывает, что она была первым опытом Пушкина в произведениях такого рода, ибо все описания черкесов, их образа жизни, обычаев, игр и т. д., которыми наполнена первая песнь, бесполезно останавливают действие, разрывают нить интереса и не вяжутся с тоном целой поэмы. Поэма вообще, кажется, имеет не одно, но два содержания, которые не слиты вместе, но являются каждое отдельно, развлекая внимание и чувства на две различные стороны. Зато какими достоинствами выкупается этот важный недостаток! <…> Ни одно из произведений Пушкина не представляет столько недостатков и столько красот.

  — Иван Киреевский, «Нечто о характере поэзии Пушкина», февраль 1828

Комментарии[править]

  1. Пётр Вяземский писал А. И. Тургеневу 27 сентября 1822: «Мне жаль, что Пушкин окровавил последние стихи своей повести. <…> Если мы просвещали бы племена, то было бы что воспеть. Поэзия не союзница палачей; политике они могут быть нужны, и тогда суду истории решить, можно ли её оправдывать или нет; но гимны поэта не должны быть никогда славословием резни».
  2. Строфу описания Кавказа со слов «Великолепные картины…»
  3. Вероятно, имеется в виду выход первой части «Стихотворений Василия Жуковского»[6].
  4. В несохранившемся заключении, вероятно, содержались ещё похвалы, которые редактор М. Т. Каченовский не захотел печатать[8][6].

Примечания[править]

  1. А. Зверев. Джордж Байрон // Энциклопедия для детей. Всемирная литература. Ч. 2. XIX и XX века / глав. ред. В. А. Володин. — М: Аванта+, 2001. — С. 63.
  2. Благонамеренный. — 1822. — Ч. 19. — № 36 (вышел 18 сентября). — С. 398-9.
  3. 1 2 3 4 5 6 7 8 Пушкин в прижизненной критике, 1820—1827 / Под общей ред. В. Э. Вацуро, С. А. Фомичева. — СПб.: Государственный Пушкинский театральный центр, 1996. — С. 113-147, 257. — 2000 экз.
  4. К. // Русский инвалид. — 1822. — № 217 (вышел 9 сентября). — С. 851-2.
  5. Соревнователь просвещения и благотворения. — 1822. — Ч. 20. — № 10 (вышел 5 октября). — С. 24-44.
  6. 1 2 Е. О. Ларионова. Примечания к статье // Пушкин в прижизненной критике, 1820—1827. — С. 383.
  7. М. П. // Вестник Европы. — 1823. — № 1 (вышел 25 января). — С. 35-57.
  8. Литературное наследство. — М., 1952. — Т. 58. — С. 352.
  9. Сын отечества. — 1822. — Ч. 82. — № 49 (вышел 11 декабря). — С. 851-2. — С. 115-126.
  10. Полярная звезда на 1823 год. — СПб. (вышла 22 декабря 1822). — С. 25.
  11. Без подписи. Разные известия // Литературные листки. — 1824. — Ч. I. — № I (ценз. разр. 28 декабря 1823). — С. 25.
  12. 1 2 А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в 16 т. Т. 13. Переписка, 1815—1827. — М., Л.: Изд. Академии наук СССР, 1937. — С. 172, 536 (А. А. Смирнов. Переводы иноязычных текстов).

Обновлено: 13.03.2024

Чуждый утонченностей светской и городской жизни, он полюбил жизнь простую и дикую; не зная истории России и европейской политики, он пристрастился к поэтическим преданиям народа воинственного. Он понял вполне нравы и обычаи горцев, узнал по именам их богатырей, запомнил родословные главных семейств. Знает, какой князь надежный и какой плут; кто с кем в дружбе и между кем и кем есть кровь. Он легонько маракует по-татарски; у него завелась шашка, настоящая гурда, кинжал — старый базалай, пистолет закубанской отделки, отличная крымская винтовка, которую он сам смазывает, лошадь — чистый шаллох и весь костюм черкесский, который надевается только в важных случаях и сшит ему в подарок какой-нибудь дикой княгиней.

Следующая цитата

Свершилось… целью упованья Не зрит он в мире ничего. И вы, последние мечтанья, И вы сокрылись от него. Он раб. Склонясь главой на камень, Он ждет, чтоб с сумрачной зарей Погас печальной жизни пламень, И жаждет сени гробовой.

В Россию дальный путь ведет,В страну, где пламенную младостьОн гордо начал без забот;Где первую познал он радость,Где много милого любил,Где обнял грозное страданье,Где бурной жизнью погубилНадежду, радость и желаньеИ лучших дней воспоминаньеВ увядшем сердце заключил

Умру вдали брегов желанных;Мне будет гробом эта степь;Здесь на костях моих изгнанныхЗаржавит тягостная цепь…»

Но поздно: умер я для счастья,Надежды призрак улетел;Твой друг отвык от сладострастья,Для нежных чувств окаменел…

Но скучен мир однообразныйСердцам, рожденным для войны,И часто игры воли празднойИгрой жестокой смущены.

Нет! я не знал любви взаимной.Любил один, страдал один

Очнулся русский. Перед ним, С приветом нежным и немым, Стоит черкешенка младая.

Но скучен мир однообразный В ауле, на своих порогах,Черкесы праздные сидят.Сыны Кавказа говорятО бранных, гибельных тревогах,О красоте своих коней,О наслажденьях дикой неги;Воспоминают прежних днейНеотразимые набеги,Обманы хитрых узденей[3],Удары шашек[4] их жестоких,И меткость неизбежных стрел,И пепел разоренных сел,И ласки пленниц чернооких. Текут беседы в тишине;Луна плывет в ночном тумане;И вдруг пред ними на конеЧеркес. Он быстро на арканеМладого пленника влачил.«Вот русский!» – хищник возопил.Аул на крик его сбежалсяОжесточенною толпой;Но пленник хладный и немой,С обезображенной главой,Как труп, недвижим оставался.Лица врагов не видит он,Угроз и криков он не слышит;Над ним летает смертный сонИ холодом тлетворным дышит. И долго пленник молодойЛежал в забвении тяжелом.Уж полдень над его главойПылал в сиянии веселом;И жизни дух проснулся в нем,Невнятный стон в устах раздался;Согретый солнечным лучом,Несчастный тихо приподнялся;Кругом обводит слабый взор…И видит: неприступных горНад ним воздвигнулась громада

Шум табунов, мычанье стад С какой-то радостью внимал.

Отступник света, друг природы, В ауле, на своих порогах,Черкесы праздные сидят.Сыны Кавказа говорятО бранных, гибельных тревогах,О красоте своих коней,О наслажденьях дикой неги;Воспоминают прежних днейНеотразимые набеги,Обманы хитрых узденей[3],Удары шашек[4] их жестоких,И мет

Следующая цитата

Да. пленник… ты меня забудешь… Она любила и меня. »

Забудь ее, готова я «Ах! русский! русский! что с тобою!Почто ты с

Забудь ее, готова я С тобой бежать на край вселенной!

Подумал он: но почему С такою жалостью склонилась

«Утешь себя, невольник милый; Еще не всё ты погубил

кает?Кто легкой тенью меж кустовПодходит ближе, чуть ступает,Всё ближе… ближе… через ровИдет бредучею стопою. Вдруг видит он перед собою:С улыбкой жалости немойСтоит черкешенка младая!Дает заботливой рукойХлеб и кумыс прохладный свой,Пред ним колена преклоняя.И взор ее изобразилДуши порыв, как бы смятенной.Но пищу принял русский пленныйИ знаком ей благодарил. Хлеб и кумыс

Но очи русского смыкаетУж смерть холодною рукой;Он вздох последний испускает,И он уж там – и кровь рекойЗастыла в жилах охладевших;В его руках оцепеневшихЕще кинжал блестя лежит;В его всех чувствах онемевшихНавеки жизнь уж не горит,Навеки радость не блестит.

Без чувства падает она;Как будто пуля роковаяОдним ударом, в один миг,Обеих вдруг сразила их

Быть может… скажешь ты уныло:Она любила и меня. »И девы бледные ланиты,Почти потухшие глаза,Смущенный лик, тоской убитый,Не освежит одна слеза. И только рвутся вопли муки…Она берет его за рукиИ в поле темное спешит,Где чрез утесы путь лежит

Следующая цитата

17 мая 1820 года Пушкин приезжает в Екатеринослав (Днепропетровск).
Прибыв к месту назначения, Пушкин, в один из дней, купаясь в Днепре, заболел лихорадкой.

Вскоре о его пребывании в городе узнала семья генерала Н. Н. Раевского, участника войны 1812 года, направлявшаяся на Кавказские минеральные воды. Один из сыновей Раевского, ( Николай Николаевич), был другом Пушкина.
По просьбе генерала Раевского начальник Пушкина, генерал-лейтенант И.Н. Инзов, разрешил больному поэту выехать на Кавказ для лечения.

28 мая Пушкин вместе с Раевскими отбыл из Екатеринослава. Путь их пролегал через Новочеркасск и Ставрополь.

4 июня они приехали в Горячеводск или Горячие Воды (ныне Пятигорск). Поэт около двух месяцев лечился на минеральных водах. Болезнь отступала, вернулось жизнерадостное настроение, присущее его натуре, и вскоре здоровье поэта восстановилось.

С генералом Раевским кроме его сына Николая, были также две его младшие дочери с гувернантками, а также доктор Рудыковский.
По приезде путешественников в Пятигорск их встречал, прибывший в город ранее, старший сын Раевского, (Александр Николаевич), — отставной полковник.

Комендант Пятигорска явился к генералу Раевскому, и вскоре прислал книгу, в неё вписывали имена посетителей вод, и которую все с любопытством стали просматривать. – повествует в своих дорожных записках доктор Рудыковский.

Книгу следовало возвратить, приобщив список из сопровождающих генерала Раевского.
Для выполнения этого взялся Пушкин. Доктор видел, как он, сидя на поленнице во дворе,
с хохотом что-то писал…

Пушкин со всем обществом уезжал на гору Бештау пить железные, в ту пору малоизвестные, воды, жили они за неимением другого жилья, в калмыцких кибитках.

О своих впечатлениях от пребывания на Кавказе Пушкин позднее писал брату, — Льву Сергеевичу: — Два месяца жил я на Кавказе; воды мне были очень нужны и чрезвычайно помогли, особенно серные горячие. Впрочем, купался в тёплых кисло-серных, в железных и кислых холодных. Все эти целебные ключи находятся не в дальнем расстоянии друг от друга…
Жалею, мой друг, что ты со мной вместе не видел великолепную цепь этих гор, ледяные их вершины, которые издали, на ясной заре, кажутся странными облаками…
Жалею, что не всходил со мной на острый верх пятихолмного Бештау, Машука, Железной горы, Каменной и Змеиной. Кавказский край, знойная граница Азии, любопытен во всех отношениях.

21 июня Пушкин в обществе поручика князя С.И. Мещерского 1-го и Н.Н. Раевского-младшего посетил в Пятигорске чиновника английской миссии в Персии – Виллока. Об этом визите майор Красовский донёс 1 июля заступающему место начальника Кавказского края И.А. Вельяминову.

26 июня поэт пишет эпилог к поэме «Руслан и Людмила».

Конец июля – первая половина августа: выход в свет первого издания «Руслан и Людмила»

Незадолго до отъезда поэта с Кавказских минеральных вод, 2-го августа, в Темижбеке и в тот же день в крепости Кавказской, его встретил Г.В. Гераков, автор «Путешествия по многим Российским губерниям. 1820год».

5 августа Отъезд из Пятигорска. Пушкин с семьёй Раевских отправился в Крым.

12-13 августа Прибытие Раевских и Пушкина в Тамань.

15 августа они останавливались в Керчи, где поэт познакомился с известным кавказоведом С.М. Броневским, работавшим в то время над своим двухтомным трудом «Новейшие географические и исторические известия о Кавказе», вышедшим в Москве в 1823 году.
Сочинение это по выходе в свет было приобретено Пушкины; поэт пользовался им при написании своих сочинений о Кавказе.

С 1820 года тема Кавказа в поэзии Пушкина представлена поэмой «Кавказский пленник», которую поэт начал писать летом на Кавказе, а закончил 20 февраля 1821 года в Каменке. Посвящение Н.Н. Раевскому, другу автора, было написано в Одессе, в мае 1821 года. Первое издание поэмы вышло в августе 1822 года в Петербурге.
Поэма имела у читателей шумный успех и пленила их новизной темы.

Описание быта горцев и картин природы поражало колоритностью и свежестью образов. Поэма была самобытна, (не смотря на наличие явных следов влияния Байрона), в описании драматических событий, уклада жизни горцев, природы Кавказа, в уместном использовании поэтом географических названий и местных выражений.

Поэт знакомит читателя с новыми словами, — аул, уздень, шашка, сакля, кумыс, чихирь, байрам, рамазан и т. п. , снабжая их пояснениями.

Географические названия дополнены меткими эпитетами: Бештау – пасмурный, пустынник величавый, аулов и полей властитель пятиглавый. Эльбрус – колосс двуглавый, огромный, величавый. Терек – седой.

В письмах к друзьям Пушкин охотно делится своими мыслями о новой поэме, едва закончив которую, уже замечал в ней существенные недостатки: в изображении действующих лиц, а также в отношении композиции и стиля.

В образе героя много неясного: его прошлое загадочно. Известно лишь, что в пору «пламенной младости» он «много милого любил», бурная жизнь погубила его «надежду, радость и желание», и в «увядшем сердце» — лишь воспоминания о «лучших днях», также есть намёк на то, что мир поэзии ранее был ему близок: «охолодев к мечтам и к лире».

В характере героя поэт изображает равнодушие к жизни и её наслаждениям, преждевременную старость души, которые стали отличительными чертами молодёжи 19-го века.

Конкретные исторические эпизоды не вошли в основу поэмы, однако тема борьбы с горцами, отголоски военных действий и использование автобиографических мотивов придавали «Кавказскому пленнику» злободневность, вызывая различные суждения.

Пушкин также отмечает, что описание природы и нравов горцев — наиболее удачные места в его поэме. Менее удались ему характеры и пленника, и черкешенки.
Разочарованному герою, с его бурной молодостью, непостоянством, замкнутом в одиночестве, автор противопоставляет цельную, исполненную любви и самопожертвования натуру горянки-черкешенки.
Большую роль играют мотивы необычности: пленение героя, его тайные свидания с героиней, побег пленника и гибель черкешенки.
Эта канва событий разворачивается на фоне ярких картин нравов горцев и великолепной природы Северного Кавказа.

Читайте также:

      

  • Цитаты про педиатрию со смыслом
  •   

  • Славянская мудрость предков цитаты
  •   

  • Цитаты из фильма пеликан
  •   

  • Где мой принц цитаты
  •   

  • Хьюберт ривз цитаты на русском языке

Русская литературная классика могла бы дать политическим деятелям России, военным, журналистам и всему российскому обществу бесценную информацию о том, с каким противником мы встречаемся на Кавказе. Будь это внимание к литературе проявлено, мы смогли бы усмирить Чечню меньшей кровью.

Вот как Пушкин описывает горского разбойника и его жизненные ценности в своем романтическом «Кавказском пленнике»:

Черкес оружием обвешен;
Он им гордится, им утешен;
На нем броня, пищаль, колчан,
Кубанский лук, кинжал, аркан
И шашка, вечная подруга
Его трудов, его досуга. (…)
Его богатство — конь ретивый,
Питомец горских табунов,
Товарищ верный, терпеливый.
В пещере иль в траве глухой
Коварный хищник с ним таится
И вдруг, внезапною стрелой,
Завидя путника, стремится;
В одно мгновенье верный бой
Решит удар его могучий,
И странника в ущелья гор
Уже влечет аркан летучий.
Стремится конь во весь опор
Исполнен огненной отваги;
Все путь ему: болото, бор,
Кусты, утесы и овраги;
Кровавый след за ним бежит,
В пустыне топот раздается;
Седой поток пред ним шумит —
Он в глубь кипящую несется;
И путник, брошенный ко дну,
Глотает мутную волну,
Изнемогая, смерти просит
И зрит ее перед собой…
Но мощный конь его стрелой

На берег пенистый выносит.

Здесь в несколько строк уместилась вся психология горского разбойника: он нападает из засады, не вступая в честный бой. Он мучает пленника, который уже беззащитен. Но вот другая ситуация и другое отношение к случайному путнику:

Когда же с мирною семьей
Черкес в отеческом жилище
Сидит ненастною порой,
И тлеют угли в пепелище;
И, спрянув с верного коня,
В горах пустынных запоздалый,
К нему войдет пришлец усталый
И робко сядет у огня, —
Тогда хозяин благосклонный
С приветом, ласково, встает
И гостю в чаше благовонной
Чихирь отрадный подает.
Под влажной буркой, в сакле дымной,
Вкушает путник мирный сон,
И утром оставляет он
Ночлега кров гостеприимный.

Между разбойным нападением и семейным радушием для горца нет никакого противоречия. Поэтому русскому так трудно отличить «мирного» горца от «немирного». Обманувшись дружелюбием у семейного очага, русский начинает судить о горцах, как о в общем-то миролюбивом и добром народе. И может даже устыдиться своей избыточной воинственности. До тех пор, пока не столкнется с разбойником на горной тропе или не отсидит в заложниках.

Здесь же Пушкин описывает, как невинная забава-игра превращается у горцев в кровавое побоище:

Но скучен мир однообразный
Сердцам, рожденным для войны,
И часто игры воли праздной
Игрой жестокой смущены.
Нередко шашки грозно блещут
В безумной резвости пиров,
И в прах летят главы рабов,
И в радости младенцы плещут.

Последние строки говорят об убийствах беззащитных пленников на глазах у подрастающего поколения будущих разбойников. Из опыта чеченской войны мы знаем об участии в издевательствах над русскими пленными, которые поручались подросткам.

Горцы глазами русских классиковВ своем «Путешествии в Арзрум» в более зрелом возрасте Пушкин пишет о горцах уже без особого романтизма: «Черкесы нас ненавидят. Мы вытеснили их из привольных пастбищ; аулы их разорены, целые племена уничтожены. Они час от часу далее углубляются в горы и оттуда направляют свои набеги. Дружба мирных черкесов ненадежна: они всегда готовы помочь буйным своим единоплеменникам. Дух дикого их рыцарства заметно упал. Они редко нападают в равном числе на казаков, никогда на пехоту и бегут, завидя пушку. Зато никогда не пропустят случая напасть на слабый отряд или на беззащитного. Здешняя сторона полна молвой о их злодействах. Почти нет никакого способа их усмирить, пока их не обезоружат, как обезоружили крымских татар, что чрезвычайно трудно исполнить, по причине господствующих между ими наследственных распрей и мщения крови. Кинжал и шашка суть члены их тела, и младенец начинает владеть ими прежде, нежели лепетать. У них убийство — простое телодвижение. Пленников они сохраняют в надежде на выкуп, но обходятся с ними с ужасным бесчеловечием, заставляют работать сверх сил, кормят сырым тестом, бьют, когда вздумается, и приставляют к ним для стражи своих мальчишек, которые за одно слово вправе их изрубить своими детскими шашками. Недавно поймали мирного черкеса, выстрелившего в солдата. Он оправдывался тем, что ружье его слишком долго было заряжено».

Нарисованная Пушкиным картина в точности соответствует тому, с чем столкнулась российская армия в Чечне. Русские жители Чечни также смогли убедиться, что горцы, лишенные уз российской государственности, превращают убийство «в простое телодвижение».

Пушкин задает вопрос «Что делать с таковым народом?» И видит только два пути: геополитический — отсечение Кавказа от Турции, и культурный — приобщение к русскому быту и проповедание христианства: «Должно, однако ж, надеяться, что приобретение восточного края Черного моря, отрезав черкесов от торговли с Турцией, принудит их с нами сблизиться. Влияние роскоши может благоприятствовать их укрощению: самовар был бы важным нововведением. Есть средство более сильное, более нравственное, более сообразное с просвещением нашего века: проповедание Евангелия. Черкесы очень недавно приняли магометанскую веру. Они были увлечены деятельным фанатизмом апостолов Корана, между коими отличался Мансур, человек необыкновенный, долго возмущавший Кавказ противу русского владычества, наконец схваченный нами и умерший в Соловецком монастыре».

Впрочем, последнее вызывает у Пушкина скептическую мысль: «Кавказ ожидает христианских миссионеров. Но легче для нашей лености в замену слова живого выливать мертвые буквы и посылать немые книги людям, не знающим грамоты».

Пушкинские представления о горцах с большой точностью совпадают с описаниями Лермонтова. В «Герое нашего времени» в рассказе «Бэла» есть целый ряд зарисовок, показывающих кавказцев, их отношения между собой и русскими.

Один из первых эпизодов — осетины, подгоняющие быков, запряженных в повозку. Делают они это таким образом, чтобы полупустая повозка двигалась по видимости с большим трудом. На это Максим Максимыч говорит: «Ужасные бестии эти азиаты! Вы думаете, они помогают, что кричат? А черт их разберет, что они кричат? Быки-то их понимают; запрягите хоть двадцать, так коли они крикнут по-своему, быки все ни с места… Ужасные плуты! А что с них возьмешь?.. Любят деньги драть с проезжающих… Избаловали мошенников! Увидите, они еще с вас возьмут на водку».

Здесь фиксируются две кавказские черты: готовность поживиться за счет приезжего, не знающего хитростей местного населения и расценок за те или иные услуги, а также использование непонимания русскими их языка.

Кстати, о водке и вине. Максим Максимыч говорит, что не пьют татары, потому как мусульмане. Прочие горцы — вовсе не мусульмане или недавние мусульмане. А потому не только пьют, но и изготовляют свое вино — чихирь. Черкесы «напьются до бузы на свадьбе или на похоронах, так и пошла рубка». Неслучайно разбойник Казбич, приглашенный на свадьбу, надевает под платье тонкую кольчугу. Гостей здесь могут порубить наряду со своими приятелями.

В другом месте повести говорится, как Азамат (черкес, «татарин»?) за деньги, предложенные Печориным, на следующую же ночь утащил из отцовского стада лучшего козла. Мы видим сребролюбие в сочетании с воровской лихостью и бесшабашностью.

Надо сказать, что радушие и гостеприимство на Кавказе носят совершенно иной характер, чем в России. «У азиатов, знаете, обычай всех встречных и поперечных приглашать на свадьбу». Это радушие не есть следствие особой благожелательности. Это скорее стремление приподнять себя в собственных глазах, а также похвастаться перед родственниками и кунаками многочисленностью застолья.

Следующая оценка Максима Максимыча, более десяти лет служившего в Чечне, такова: «Вот, батюшка, надоели нам эти головорезы; нынче, слава Богу, смирнее; а бывало, на сто шагов отойдешь за вал, уж где-нибудь косматый дьявол сидит и караулит: чуть зазевался, того и гляди — либо аркан на шее, либо пуля в затылке».

Убийство и похищение людей на Кавказе было, таким образом, проявлением какой-то особой удали, составляющей часть национального характера, — своеобразный «спорт» вроде охоты.

Казбич убивает отца Бэлы и Азамата, зарезав его, как барана. И даже не подумал проверить его причастность к похищению так любимого им коня. Так мстят «по ихнему».

Вообще здесь не любят разбирать обиды и судить, кто прав, кто виноват. Когда Азамат вбегает в саклю и говорит, что Казбич хотел его зарезать, все тут же хватаются за ружья — начинаются крик, стрельба… Что было на самом деле, никого не волнует.

Образ Казбича многое говорит о психологии горца: «Бешмет всегда изорванный, в заплатках, а оружие в серебре. А лошадь его славилась в целой Кабарде, — и точно, лучше этой лошади ничего выдумать невозможно».

Не потому ли в советское время предметом гордости горца были дорогая шапка и кожаная куртка, а теперь — автомобиль? При чудовищной неустроенности, нечистоплотности во всем остальном.

В горских обычаях воровство и грабеж не считаются преступлениями. Напротив — частью удалой разбойной жизни. Максим Максимыч говорит: «Эти черкесы известный воровской народ: что плохо лежит, не могут не стянуть; другое и не нужно, а все украдет…»:

Следует оговориться, что черкесами и «татарами» здесь называются все горцы, включая чеченцев, а «татарской стороной» — затеречные территории.

Собственно чеченцев русские времен Кавказской войны характеризуют очень нелицеприятно. Так, в очерке «Кавказец» Лермонтов словами русского офицера-ветерана говорит: «Хороший народ, только уж такие азиаты! Чеченцы, правда, дрянь, зато уж кабардинцы просто молодцы; ну есть и между шапсугами народ изрядный, только все с кабардинцами им не равняться, ни одеться так не сумеют, ни верхом проехать».

В указанном очерке Лермонтов показывает, как русский офицер за годы долгой и тяжелой службы постепенно перенимает горские ухватки в одежде и манерах, начинает любить Кавказ как поле своего поприща — становится знатоком горских обычаев и психологии (что дает понимание врага) и даже изучает местный язык.

Лев Толстой отчасти повторяет в знаменитом «Кавказском пленнике» пушкинский сюжет о любви русского пленного и горской девушки (в толстовском сюжете 13-летняя девочка помогает бежать из плена русскому офицеру), но от прямых оценочных характеристик воздерживается. Главное, что для нас здесь важно, — прежнее отношение горцев к пленным как к источнику наживы и жестокое обращение с ними. В этом пушкинские оценки повторяются полностью. (Кстати, кино-ремейк «Кавказского пленника», переложивший литературный сюжет к современной войне, даже при замечательной игре актеров надо признать стопроцентной ложью.)

В рассказе «Набег« сюжет «Кавказского пленника» контрастирует с фрагментом, где русский офицер, захватив в бою чеченца, сам лечит его раны и после выздоровления отпускает с подарками. В чертах русского поручика без труда угадывается лермонтовский офицер-ветеран, «кавказец».

В повести «Рубка леса» Толстой противопоставляет спокойную и непоказную храбрость русских солдат храбрости южных народов, которым непременно надо чем-то распалять себя. Русскому солдату «не нужны эффекты, речи, воинственные крики, песни и барабаны», в нем «никогда не заметите хвастовства, ухарства, желания отуманиться, разгорячиться во время опасности: напротив, скромность, простота и способность видеть в опасности совсем другое, чем опасность». По закону контраста противоположные черты Толстой видел у горцев.

О горском характере, зафиксированном Толстым, говорит повесть «Хаджи-Мурат». Известный «полевой командир» имама Шамиля переходит на сторону русских и тепло встречен бывшими врагами. Хаджи-Мурату оставляют оружие, телохранителей и даже право совершать верховые прогулки по окрестностям. В одну из таких прогулок Хаджи-Мурат меняет свои планы и совершает побег, убив четверых казаков. И потом вместе с телохранителями отстреливается от преследователей и погибает. Русским такая перемена в поведении и такая черная неблагодарность совершенно непонятны. И Толстой пытается реконструировать мотивы поступков Хаджи-Мурата. Вывод, который можно сделать из этой реконструкции, состоит в том, что бывший соратник Шамиля обеспокоен только судьбой своей семьи, оставшейся в горах, и совершенно не намерен принимать в расчет какие-либо интересы русских или как-то учитывать оказанный ему прием.

Вероятно, именно эта особенность подвигла русских во время Кавказской войны брать в крепости из горских селений аманатов — особо уважаемых стариков или детей — в качестве гарантов мирного поведения их родственников. Безусловно, положение аманатов было значительно выгоднее положения захваченных горцами русских заложников, которых даже кормить считалось грехом.

Увы, избавление от романтического взгляда на горцев дорого стоило русским, воевавшим в Чечне. Так и иным журналистам, в 1994-1995 гг. сочувственно писавшим о национально-освободительной войне чеченцев, понадобилось посидеть в чеченском зиндане, чтобы изменить свою точку зрения.

Проще все-таки было бы читать русскую литературу.

Истинная сложность произведений искусства, всем известных, казавшихся понятными и простыми, открывается исследователям по мере овладения все более тонкими инструментами анализа речемыслительных структур.

Но обычный читатель, для которого стихотворение и написано, читает сразу, целиком, комплексно, с первой строчки до последней, не подсчитывая значений слов и смысловых структур; ему достаточно его собственного здравого смысла. Труднее всего ему принять тот факт, что содержание литературного произведения не исчерпывается сюжетом, красивой картиной, звучной рифмой или оригинальной метафорой, что все это для настоящего поэта – только средства философского осмысления жизни. А также способ пробудить мысль читателя, направить ее иногда в совершенно неожиданную сторону.

Стихотворение А.С. Пушкина «Кавказ» исследователи не раз комментировали, анализировали, интерпретировали. А мы попробуем прочесть его с помощью обыденного читательского здравого смысла и фоновых знаний, доступных сейчас любому грамотному человеку.

Так что там происходит, в этом стихотворении?

КАВКАЗ

Кавказ подо мною. Один в вышине                                              а
Стою над снегами у края стремнины;                                     б
Орел, с отдаленной поднявшись вершины,                             б
Парит неподвижно со мной наравне.                                       а
Отселе я вижу потоков рожденье                                              с
И первое грозных обвалов движенье.                                          с


Здесь тучи смиренно идут подо мной;                                     а

Сквозь них, низвергаясь, шумят водопады;                      
      б

Под ними утесов нагие громады;                                                б
Там ниже мох тощий, кустарник сухой;                                
а

А там уже рощи, зеленые сени,                                                    с
Где птицы щебечут, где скачут олени.                                     с


А там уж и люди гнездятся в горах,
И ползают овцы по злачным стремнинам,
И пастырь нисходит к веселым долинам,
Где мчится Арагва в тенистых брегах,
И нищий наездник таится в ущелье,
Где Терек играет в свирепом веселье;


Играет и воет, как зверь молодой,
Завидевший пищу из клетки железной;
И бьется о берег в вражде бесполезной
И лижет утесы голодной волной…
Вотще! нет ни пищи ему, ни отрады:
Теснят его грозно немые громады.

Написано 20 сентября 1829 г. Опубликовано в 1831 г.

Зачин — экспозиция: восхождение

Там лирический герой, – в нем мы видим, вопреки наставлениям литературоведов, не абстрактный гипотетический образ, а самого поэта, Пушкина, – так вот, поэт откровенно торжествует:

Кавказ подо мною. 

Строение первой фразы заставляет понимать ее с дополнительным смыслом: «стремился и наконец достиг«. В лингвистике это явление называется пресуппозицией.

Напрашивается аналогия с зачином «Каменного гостя», одной из «Маленьких трагедий»:

Уф, наконец достигли мы ворот Мадрида!

Зачин стихотворения кажется значительно более энергичным: хотя в нем даже глагола нет, зато действие подразумевается более интенсивное (восхождение!) и торжество окончательное (а Дон Жуан близится к трагической развязке). Знаменитая информативность первой фразы «Каменного гостя» тоже меркнет в сравнении с «Кавказом«: все сказано двумя словами! Что касается времени, не упомянутого в стихотворении… на первый взгляд грамматическое настоящее актуальное, а когда прочтешь стихотворение целиком… разве не вечность?

Читателю понятно: подняться на вершину Эльбруса (5642 м), чтобы увидеть под собой всю горную страну, не так легко. Особенно  в 1829 году, когда, кстати, вершина была впервые покорена экспедицией российского генерала, командующего Кавказской оборонительной линией Г. А. Эммануэля. Причем дошел до вершины тогда лишь один человек – местный житель, проводник, карачаевец Килар (Хыйса) Хачиров; свидетелей не было, фотоаппаратов тоже, просто верим его честности. Остальные проводники были вынуждены заняться спуском в базовый лагерь обессилевших членов экспедиции (кстати сказать, военных, привыкших к конным и пешим походам!) .

Поэтому при чтении в интонационный интервал между повышением тона в начале фразы

Кавказ     ⇑

                     и понижением тона в конце

                                                                                               подо мною   ⇓

должна уместиться мысль о восхождении от подножия до высочайшей вершины Кавказа. Современный человек мог бы поставить логическое ударение на слове Кавказ: летел, допустим, в самолете над Черным морем, а теперь лечу над Кавказом. Но у современников Пушкина вариантов не было.

Бытовой здравый смысл говорит, что наш поэт не был альпинистом и описывает не личные впечатления от восхождения. А от чего?

Первая горизонталь — высота: вершина духа

Местоположение героя описывается очень подробно. Но ни один художник-иллюстратор не прочел этот катрен буквально.

Кавказ ПОДО МНОЮ. Один в вышине
Стою НАД снегами у края стремнины:
Орел, с отдаленной поднявшись вершины,
ПАРИТ неподвижно СО МНОЙ НАРАВНЕ.

article25218

Что значит над снегами? Что в горах выше снегов? Только небо… Орел ПАРИТ НАРАВНЕ с нашим героем, ПОДНЯВШИСЬ с другой, отдаленной вершины. Возникает некая виртуальная горизонталь, объединяющая лирического героя и орла и проходящая НАД вершинами Кавказа. Так, может быть, они оба ПАРЯТ? Может быть, это виртуальное действо (поскольку в реальности оно происходить не могло) вообще касается не материального восхождения, а мысленного, или, вернее, духовного? Может быть, лирический герой просто осознает законное место гения на вершине цивилизационной (культурной, духовной) пирамиды? Тогда естественно, что на одном уровне с ним только парящий орел – птица высокого полета, соединяющая земную и небесную сферы, сопровождающая Зевса, находящаяся у Божественного Престола в «Откровении Иоанна Богослова», символизирующая власть и величие на гербах, олицетворение духовного начала, высоты, вознесения, освобождения от уз…

На вершине

Весь путь гения к духовным высотам остается воображать читателю, хотя само сравнение с подъемом на высочайшую вершину заставляет понять: это тяжелый труд, а не просто дар небес. И это не путь к успеху в современном понимании: ни намека на достижение благополучия, богатства, даже общественного признания.

Но вернемся к нашему герою: каково ему там, на вершине?

  • Один в вышине – это гордость или уже одиночество?
  • Стою над снегами – это просто высоко или уже холодно?
  • У края стремнины  – это уже однозначно рискованно и страшно, легко сорваться вниз…

Зато далеко видно, пространство по горизонтали ничем не ограничено: видно, как орел, с ОТДАЛЕННОЙ поднявшись вершины, парит неподвижно

Неподвижно парит… а ведь парение птицы – это стадия полета, предполагающая активное движение до и после! И если приглядеться, тут все содержит накопленный потенциал: снег – потенциал таяния и потока, стремнина – потенциал падения и обвала… А какой потенциал накопил наш лирический герой?

И вот с пятой строчки меняется рисунок рифмовки с АББА на СС. Такая «смена регистра» всегда говорит о каком-то повороте в сюжете, в настроении, о каком-то пороге в развитии смысла текста. Две строчки, которые должны нести что-то новое и важное: взгляд героя начинает скользить вниз.

819101_1

  • Отселе я вижу потоков рожденье
  • И первое грозных обвалов движенье

Не в этой ли возможности видеть (и понимать?) кроется цель восхождения? Что увидел поэт с вершины?

То, что было сплошной твердыней – снег, твердая вода, стремнина, одновременно каменная и снежная, –  разделено на потоки и обвалы, воду и камни. Мертвую твердь и живую творческую силу воды? Материю и дух? Может быть. В том и другом обнаруживаются зачатки движения, но только для начала потоков поэт использует олицетворяющее слово рожденье, вселяя в наше подсознание мысль: потоки – это живое!

Твердь и вода

Дальше сюжет развивается именно как драматическое взаимодействие этих двух стихий.

Твердь неизменна, судя по словам, которые служат проводниками мысли о ней: они повторяются.

  • Стремнина,
  • вершина,
  • обвалы,
  • утесы,
  • горы,
  • еще раз стремнины,
  • долины,
  • брега,
  • ущелье,
  • берег,
  • опять утесы,
  • немые громады.

Вода — это жизнь

Вода изменчива: ни одно слово в смысловом потоке не повторяется, да и значения различаются гораздо заметнее.

  • Снега,
  • потоки,
  • тучи,
  • водопады,
  • Арагва,
  • Терек,
  • волна.

Все это движется и звучит:

  • водопады шумят,
  • тучи идут,
  • Арагва мчится,
  • Терек играет и воет, как зверь молодой,
  • и лижет утесы голодной волной, уже вполне олицетворенный…

Поэт не забывает конкретизировать соположение своих главных персонажей, «актеров»:

  • Тучи подо мной
  • Водопады — сквозь них
  • утесов нагие громады — под ними
  • Мох тощий, кустарник сухой — там ниже

И все явные ипостаси воды неизменно оказываются над твердью, а все утесы и громады — ниже.

  • тучи подо мной
  • сквозь них низвергаются водопады
  • под ними (водопадами) утесов нагие громады

А еще постепенно нарастает жизнь, производная от воды: мох, кустарник, наконец рощи, зеленые сени, с оленями и птицами; постепенно она захватывает и ипостаси тверди: долины становятся веселыми, а брега — тенистыми. Но только тогда и там,

Где мчится Арагва в тенистых брегах,

то есть вода и твердь  предстают в неразрывном единстве.

Добро и зло приходит свыше

Поток может быть хорошим или плохим, но обвал – несомненное зло, опасность, угроза… В то же время именно твердь образует вышину, без которой не было бы снегов, потоков, водопадовПотенциал того и другого раскрывается в движении вниз, а потенциал героя – в том, что он видит начала добра и зла, приходящих к нам сверху… Или свыше.

1402266192-oboi-1920h1080.-golubaya-bezdna-15

Здесь и там

Вторая строфа начинается строкой, проводящей невидимую границу между пространством лирического героя, которое для него здесь (там, где Я), и всем остальным, тем, что подо мной:

Здесь тучи смиренно идут подо мной

Во всем, что ниже, он уже не участвует и неподвластен угрозам, о которых годом раньше писал:

Снова тучи надо мною собралися в тишине… («Предчувствие», 1828).

В этой строфе становится очевидным противопоставление

  • Отсюда
  • Здесь
  • Там ниже
  • А там уже

По этим там, как по ступенькам, спускается взгляд лирического героя (но только взгляд, не сам герой), а с ним и мысль читателя, которой постепенно открывается вся вертикаль духовной жизни. Последняя ступень

А там уж и…  

говорит о приближении к какой-то цели, но она находится в третьей строфе, а мы ещё не рассмотрели подробностей второй.

Движения и звуки

Во второй строфе (как, впрочем, и во всех остальных) каждая строчка вносит что-то новое в мысль о движении, его потенциал, намеченный в первой строфе как возможность

  • падения со стремнины,
  • обвала камней и
  • потока тающей воды,

постепенно реализуется и конкретизируется «в лицах», обрастает актантами, «движущимися персонажами»:

  • тучи (идут горизонтально)
  • водопады (низвергаются)
  • птицы (летают в разных направлениях, в том числе вертикально)
  • олени (скачут, т.е. тоже отчасти вверх, но не так, как птицы).

Все эти разнонаправленные движения, совмещаясь во времени, постепенно обвивают заданную в первой строфе вертикаль, оживляя картину и делая ее многомерной. Возникает своеобразный спектакль, в котором шум водопадов сменяется многоголосым щебетом птиц.

21_2560x1440

Вторая горизонталь: долина гармонии

И вот очередной щелчок переключения регистров (изменение схемы рифмовки), —  и с появлением рощ с птицами и оленями настроение резко меняется, а всего-то рощи (они, конечно, добрее лесов), да еще их покров почти ласково назван зеленые сени (укрытие, защита), птицы щебечут (веселее и мелодичнее, чем «кричат» или даже «поют»), а олени скачут (игриво, не правда ли), хотя могли бы пастись, бродить, просто жить, наконец…

5adfad7ada0ea620ca1d8bc3739a902f

Но это еще не искомая цель, взгляд поэта продолжает движение вниз:

  • А там уж и люди гнездятся в горах,
  • И ползают овцы по злачным стремнинам,
  • И пастырь нисходит к веселым долинам,
  • Где мчится Арагва в тенистых брегах

m854kcep6jb3eb2f75

Так вот она, наконец, горизонталь, к которой мы стремились: она отмечена последним А там уж и…

Выше нее живут люди и пасутся овцы; стремнины, хоть и опасны, но уже злачные (отметим этимологическое родство названия семейства «злак» со словами «зеленый» и «золото»), т.е. сытные: злачным называли место, где можно благополучно и обеспеченно жить без труда и забот .

Но пастырь, вместо того чтобы пасти овец, почему-то нисходит к веселым долинам. (отметим стилистический унисон с низвергающимися водопадами) Это, конечно, не простецкая прогулка пастуха, а именно нисхождение пастыря с его духовных высот. Не потому ли, что он не пастух, а человеческий пастырь?

А веселые долины — те самые, где твердь и вода впервые вместе, на одном уровне, где они пришли к равновесию и согласию? Или это дух и материя, дух и плоть достигли гармонии, не противоречат и не мешают друг другу?

Тогда почему люди гнездятся, как птицы, в горах, а в веселых долинах, в этой точке гармонии, о них нет никакого упоминания? Да и пастырь нисходит, но еще не достиг своей цели?

15rgzkm

Но стоит сделать еще лишь шаг вниз и с очередным переключением рифмовки вся гармония разрушена.

В ущелье: третья горизонталь, дно

Нищий наездник, в котором все, по привычке к кавказскому антуражу, опознают разбойника, абрека, в сущности, изгой, отверженный, так же противопоставленный обобщенному люди гнездятся, как и авторское Я: они оба одиноки, оба в опасности, оба представляют человеческий «неформат»… Может быть, изгой тоже считает свою жизнь подвигом…

Нищий наездник, конечно, символизирует, скажем обтекаемо, «кавказские проблемы Российской империи», а также и ее социальные проблемы вообще. Но это в нашей обыденной жизни, где вода чем ниже – тем тише и спокойней, а не в той ее модели, где вода спорит с твердью, живое с неживым, духовное с материальным, а высокое с низким…

И в этом споре лирическое Я определенно представляет ВЫСОКОЕ, а наездникНИЗКОЕ.

Две реки

А вода, носитель и символ жизни, благотворной духовной деятельности, разделяется на два потока, две реки.

Арагва мчится в тенистых брегах и эти тенистые брега — самое позитивное, даже ласковое именование тверди. Строчка про Арагву завершает, можно сказать, увенчивает описание ареала положительных эмоций в ландшафте Кавказа, фрагмент, в котором это описание содержится, не совпадает ни с одной строфой стихотворения, а образует некую альтернативную строфу, состоящую из  двух последних строк второй строфы  и четырех строк третьей:

  •  А там уже рощи, зеленые сени,   
  • Где птицы щебечут, где скачут олени.                                     
  •  А там уж и люди гнездятся в горах, 
  • И ползают овцы по злачным стремнинам,
  • И пастырь нисходит к веселым долинам, 
  • Где мчится Арагва в тенистых брегах

В этой картине центральный  персонаж — Арагва. Дальше идет совсем другая картина, и нищий наездник в ней — только повод, проходной персонаж, а главный герой, конечно, Терек. Потому что нищий наездник упомянут один раз и ничего не делает, таится, а Терек  красочно действует на протяжении 7 строк, и гораздо активнее, чем лирический герой в первых семи строчках.

Двойственная композиция и двойственный сюжет

Раскраска шрифта в тексте стихотворения, по нашему замыслу (Л.Л.), помогает заметить альтернативное деление на строфы:  пятая и шестая строчки каждой строфы синтаксически (см. пунктуацию) и содержательно могут быть отнесены равно к последующей строфе или к предыдущей. Такая неоднозначность композиции создает некий эмоциональный и содержательный контрапункт, постепенно перетягивающий центр смысла с «человеческого» сюжета на символический, с сопоставления позиций Я — люди — нищий наездник на отношения потоков и немых громад во  всем их символическом величии.

И уж если мы увидели  в потоках и громадах символы духа и материи, то, конечно, сюжет отношений между людьми, расстановка их по разным высотам, выглядит частным случаем на фоне столкновения мировых сил, разворачивающегося за кулисами нашей человеческой сцены.

Правомерна ли здесь ассоциация с библейским сюжетом о бунтующем духе, низринутом, низвергнутом с небес в бездну?  Мотив падения, обвала присутствует в стихотворении с шестой строки:

  • 5    Отселе я вижу потоков рожденье
  • 6   И первое грозных обвалов движенье.

Низвергаются на наших глазах не камни, как подсказывает грозных обвалов движеньеа именно водопады. Но где тут сказано, что из этих водопадов получился злой Терек, а мирная Арагва — из каких-то других, добрых потоков?  Нет, вода несет только добро вплоть до строчки с нищим наездником. У Пушкина картина Кавказа получилась вполне мирной. Все на своих местах — горы стоят, воды текут, овцы пасутся, птицы щебечутлюди взбираются или не взбираются на вершины. Никто никого и ничего не низвергает, даже нищего наездника в нашем сюжете никто явно не обидел. Мировая битва духа остается лишь ментальной тенью, возможной мыслью. И только Терек занимает в этой картине так много места…

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Терек

РЕКА, -и, вин. реку и реку, мн. реки, рек, рекам и (устар.) рекам, ж. 1. Постоянный водный поток значительных размеров с естественным течением по руслу от истока до устья. … (СО)

Река должна течь в определенном направлении. В стихотворении вся вода движется: потоки текут, потому что они потоки, водопады низвергаются вниз, Арагва мчится куда-то по своей веселой долине

Но не Терек. На протяжении пяти строк он неустанно и активно движется, но все его движение именуется исключительно метафорически:

И нищий наездник таится в ущелье,
Где Терек играет в свирепом веселье;

Играет и воет, как зверь молодой,
Завидевший пищу из клетки железной;
И бьется о берег в вражде бесполезной
И лижет утесы голодной волной
Вотще! нет ни пищи ему, ни отрады:
Теснят его грозно немые громады.

Терек в этой картине никуда не течет, он как будто кипит, но все на одном месте:

  • играет в свирепом веселье
  • играет … как зверь молодой…
  • бьется о берег 
  • лижет утесы голодной волной 

И ни одного слова со значением направленного движения! В физическом, материальном мире такое, конечно, невозможно, длина реального Терека 623 км и впадает он в Каспийское море уже вполне равнинной рекой. Это вполне реалистично изобразил мистический Лермонтов.

img31

Но наш, ментальный Терек достиг дна; в ментальном пространстве сравнительного оборота он обернулся зверем в клетке железной, и в этом образе остается до конца стихотворения, закрепляя окончательно ассоциацию с  тем, низвергнутым зверем.

Эпитет «молодой» не очень вписывается в эту ассоциацию, но если мы видим за библейским сюжетом еще и борьбу сил в душе человека, то разве не молодости свойственно биться с любыми берегами-ограничениями, попадать в железную клетку собственной плоти, забираться в своих духовных поисках в слишком глубокие и опасные ущелья?

Эмоционально противоречивые, почти оксюморонные  сочетания, описывающие злобу Терека,

  • играет в свирепом веселье
  • играет и воет, как зверь молодой

перекликаются с эмоциональной неоднозначностью  первой строфы, в которой холод снегов и опасность стремнин накладываются на торжество и гордость покорителя вершины. Вообще вся картина поражает величавой гармонией и соразмерностью. Никаких катаклизмов: реки закономерно текут вниз, растения, животные и люди закономерно располагаются на разных высотах соответственно свойствам каждого. И только вода, теснимая камнем, только дух, оказавшийся во власти немых громад материи, сам стал уже не облагораживающим плодотворным началом, а опасным зверем, источником вражды бесполезной, он бунтует и требует пищи… Духовной или материальной? Пушкин отвечает:

Вотще! нет ни пищи ему, ни отрады

впервые сталкивая вербально, лексически, материальное и духовное, но мы почему-то продолжаем думать о духовной пище.

Одна из слушательниц спросила: «Неужели все так ужасно?»

Действительно, есть ли выход из этой ментальной клетки?

Для воды, конечно, есть: выбраться в долину и примириться с берегами, что и происходит с реальным Тереком.

Но не в нашем символическом ландшафте, где взор поэта добрался до Терека, опускаясь последовательно вниз, где ущелье ниже долины: вода не течет вверх, и, значит, символизируемый ею дух, опустившись на дно этого ландшафта, подняться уже не может. Это ему приговор:

  • Вотще! нет ни пищи ему, ни отрады: 
  • Теснят его грозно немые громады.

Только человек может подняться в гору, ведь люди гнездятся в горах, а наш лирический герой достиг вершины. Даже Нищий наездник  в  этом сюжете не низвергался, в отличие от водопадов, не должен по законам природы течь только вниз… стоит только выбраться из своего ущелья…

Нисходящий свыше дух оплодотворяет землю, а люди поднимаются, несут свою душу к сияющим вершинам…  

elbrus-photo-118__moyxilv

Зрелый Пушкин совсем не склонен к революциям и катаклизмам, он ищет и находит смысл и гармонию в том устройстве мира, которое считает реальным и незыблемым. Об этом говорят его  логически закольцованные сюжеты («Пророк», «Туча», «Вновь я посетил»…), а также вечные сюжеты, пересказанные им на русский лад в «Повестях Белкина».

Метафорические, ассоциативные, традиционно-символические смыслы, интертекстуальные переклички, встраиваясь в семантическую структуру текста, делают его конкретно-изобразительное содержание носителем концептуально-когнитивной надстройки, в чем, собственно и заключается образность согласно традиционной литературоведческой теории. Описание кавказского ландшафта превращается в изображение пространства духовной жизни, в которой антагонизм духовных вершин и низин, воды и тверди, свободы и несвободы, духа и плоти —  неотъемлемая составляющая диалектической гармонии.  Эта особая гармония пушкинского мировосприятия   и в наши дни  придаёт ни с чем не сравнимую  привлекательность  суггестивному воздействию «прозрачной» пушкинской поэзии на дисгармоничную психику современного человека.

В стихотворениях Пушкина мы находим целостность, континуальность пространственно-временных решений и  чувственно воспринимаемых образов; такая смысловая организация не создает границ между изобразительным  и когнитивным  аспектами  смысла текста.

Недоступное пониманию  неподготовленного  читателя остается  для него «невидимым». Поэт сохранился в памяти народа  «легким» и «простым»; он не отпугивает глубокомыслием и  не  навязывает того умственного труда, который необходим  для  извлечения глубинного смысла текста.

Лингвистические основания этих вольных размышлений изложены в статьях:

Максимов Л.Ю. «Кавказ» А.С. Пушкина (лингвистический комментарий) // Анализ художественного текста: Сборник статей. Вып. 1. М., 1975. С. 53–61.  https://www.twirpx.com/file/2226101/

Лисовицкая Л.Е. Стихотворение А.С. Пушкина «Кавказ»: лингвистический анализ. https://lisovitskaya.wordpress.com/2018/02/17/stihotvorenie-a-s-pushkina-kavkaz-lingvisticheskij-analiz

Понравилась статья? Поделить с друзьями:
  • Цитаты про воскресенье в картинках
  • Что такое прямой и переносный смысл пословицы
  • Цитата про решение конфликтов
  • Как сказать красивыми словами девушки что любишь ее
  • Что значит пословица в пустой бочке звону много