Святой георгий победоносец цитаты

Сегодня в православном календаре – день памяти великомученика Георгия. Этот римский воин-христианин символизирует победу над злом, воплощённым в образе отвратительного дракона. Он пронзает его высоко занесенным копьем – потому и зовётся Победоносцем.

Согласно преданию, Георгий был полководцем императора Диоклетиана и мученически окончил жизнь в 303 г., отказавшись отречься от веры во Христа. Сочетание христианской святости и военной доблести (включая защиту дамы, обреченной на съедение змею) делает Георгия образцом рыцаря. Крестоносцам он являлся при осаде Иерусалима (в 1099 г.) в белом плаще с красным крестом, а король Ричард Львиное Сердце считал его своим особым покровителем.

На Руси почитание Георгия Победоносца начинается с принятия христианства. В 988 г. великий князь Ярослав получил при крещении имя Георгий, а в 1030 г. заложил недалеко от Новгорода знаменитый Георгиевский (Юрьев) монастырь, – вероятно, древнейшую русскую монашескую обитель, возрождаемую в настоящее время. Простой народ почтительно величает святого Георгия Егорием Храбрым и делает его героем многочисленных наивных легенд; а в одном «духовном стихе» он выступает даже «устроителем земли Русской».

Особое значение в нашей истории имеет воинская функция святого Георгия. Со времен Ярослава его изображают на печатях и монетах, а при Дмитрии Донском (1359–89) он становится покровителем Москвы, – отсюда появление св. Георгия на русском государственном гербе. При царе Федоре Иоанновиче (1584–98) монету с изображением Георгия давали воинам за храбрость для ношения на шапке, а при императрице Екатерине II учреждается Орден Святого Георгия (1769). Знакомый нам Георгиевский крест существует с 1913 года. Особую роль он играл как солдатская награда, причем вручался он только за подвиг, поэтому для офицера было честью получить солдатского «Георгия». Вспомним строки поэта-рыцаря Николая Гумилева, также мученически закончившего свою жизнь:

«Знал он муки голода и жажды,
Сон тревожный, бесконечный путь,
Но Святой Георгий тронул дважды
Пулею нетронутую грудь».

Чудо Георгия о змие. –
Фреска в церкви Георгия Победоносца
в Старой Ладоге, ок. 1167 г.

Знаменательно, что имя этого «патрона военных» переводится как «Земледелец»! Это значит, что война, даже справедливая, – состояние вынужденное и ненормальное, в которое нас ввергают всё ещё многочисленные последователи Каина. Это хорошо понимал автор уникальной фрески в Георгиевской Церкви Старой Ладоги: он отказался от привычного изображения святого Георгия убийцей, пусть даже змея! Спасённая им царица Александра ведёт кроткого дракона, словно котёнка, на белом пояске. Бог нашел сотворенный Им мир «весьма хорошим», и с возникающим в нём злом можно бороться по-разному: либо по ветхой заповеди «око за око», либо, подражая евангельскому Христу, Который боролся и победил мировое Зло (куда страшнее дракона!) совсем иным способом. «Ладожские» Георгий и Александра так и сделали.

У каждого из нас – свои данные Богом таланты; но все мы призваны быть «земледельцами» – то есть возделывателями нашей маленькой и хрупкой планеты по имени Земля. И от наших ума, воли и совести зависит, чтобы «драконов» на ней становилось всё меньше и меньше.

Юрий Рубан,
канд. ист. наук, канд. богословия

Приложение

Почему Георгий без копья?

«….Как в большинстве древних поселений, центром Ладоги является крепость. Точнее, здесь три крепости, построенные одна на другой, – раздолье для археологов. Поскольку Ладога была городом богатым, на нее были устремлены взоры врагов. В Средние века только однажды им удалось разорить Ладогу. Сделал это в 997 году норвежец Ян Эрик, который лет пять бесчинствовал на новгородской земле. Не раз на Ладогу покушались шведы. В 1160 году ладожане одержали крупную победу над ними. В честь этого события в крепости возвели храм Святого Георгия Победоносца. Что удивительно – церковь была закрыта еще до революции. Видимо, потому, что это был самый бедный приход Старой Ладоги. Тогда же совершили вещи совершенно непонятные. По распоряжению митрополита Новгородского со стен храма сбили большую часть фресок. Очевидцы оставили воспоминания, что рабочие очень долго не приступали к «делу» – не могли заступом и лопатой ударить по святым ликам. В фондах староладожского музея хранится более 80 тысяч (!) фрагментов фресковой живописи. В конце XX века церковь отреставрировали. Фрески, естественно, восстановить не удалось, но главная из них сохранилась. Это настенная икона «Чудо Святого Георгия о змие». И совершенно неожиданно – Георгий Победоносец без копья (!), в отличие от того, как он изображен на гербе Москвы. Мастера, создававшие фреску, остались верны исторической правде. Георгий Победоносец жил в третьем – начале четвертого веков, происходил из знатного рода и занимал высокую воинскую должность. Когда начались гонения императора Диоклетиана на христиан, Георгий покинул войско и стал проповедовать христианство, за что в 303 году после восьмидневных пыток был обезглавлен. Существует предание: возле некоего языческого городка поселился змей (дракон)-людоед, ему выдавали на съедение юношей и девушек. Дошла очередь до дочери правителя городка, о чем узнал проезжавший на коне мимо этих мест Георгий. Силою молитвы (молитвы, а не копья) Георгий побеждает змея, тот падает к его ногам…

По преданию, в Ладоге в храме Святого Георгия Победоносца перед битвой со шведами в 1240 году освящал свой меч князь Александр, будущий Невский. Александр видел эту фреску «Чудо Георгия о змие» и, может, тогда произнес: «Не в силе Бог, но в правде».

Ве­ли­ко­му­че­ник Ге­ор­гий был сы­ном бо­га­тых и бла­го­че­сти­вых ро­ди­те­лей, вос­пи­тав­ших его в хри­сти­ан­ской ве­ре. Ро­дил­ся он в го­ро­де Бей­рут (в древ­но­сти – Бе­лит) у под­но­жия Ли­ван­ских гор.

По­сту­пив на во­ен­ную служ­бу, ве­ли­ко­му­че­ник Ге­ор­гий вы­де­лял­ся сре­ди про­чих во­и­нов сво­им умом, храб­ро­стью, физи­че­ской си­лой, во­ин­ской осан­кой и кра­со­той. До­стиг­нув вско­ре зва­ния ты­ся­че­на­чаль­ни­ка, св. Ге­ор­гий сде­лал­ся лю­бим­цем им­пе­ра­то­ра Дио­кли­ти­а­на. Дио­кли­ти­ан был та­лант­ли­вым пра­ви­те­лем, но фа­на­тич­ным при­вер­жен­цем рим­ских бо­гов. По­ста­вив се­бе це­лью воз­ро­дить в Рим­ской им­пе­рии от­ми­ра­ю­щее язы­че­ство, он во­шел в ис­то­рию как один из са­мых же­сто­ких го­ни­те­лей хри­сти­ан.

Услы­шав од­на­жды на су­де бес­че­ло­веч­ный при­го­вор об ис­треб­ле­нии хри­сти­ан, св. Ге­ор­гий вос­пла­ме­нил­ся со­стра­да­ни­ем к ним. Пред­ви­дя, что его то­же ожи­да­ют стра­да­ния, Ге­ор­гий раз­дал свое иму­ще­ство бед­ным, от­пу­стил на во­лю сво­их ра­бов, явил­ся к Дио­кли­ти­а­ну и, объ­явив се­бя хри­сти­а­ни­ном, об­ли­чил его в же­сто­ко­сти и неспра­вед­ли­во­сти. Речь св. Ге­ор­гия бы­ла пол­на силь­ных и убе­ди­тель­ных воз­ра­же­ний про­тив им­пе­ра­тор­ско­го при­ка­за пре­сле­до­вать хри­сти­ан.

По­сле без­ре­зуль­тат­ных уго­во­ров от­речь­ся от Хри­ста им­пе­ра­тор при­ка­зал под­верг­нуть свя­то­го раз­лич­ным му­че­ни­ям. Св. Ге­ор­гий был за­клю­чен в тем­ни­цу, где его по­ло­жи­ли спи­ной на зем­лю, но­ги за­клю­чи­ли в ко­лод­ки, а на грудь по­ло­жи­ли тя­же­лый ка­мень. Но св. Ге­ор­гий му­же­ствен­но пе­ре­но­сил стра­да­ния и про­слав­лял Гос­по­да. То­гда му­чи­те­ли Ге­ор­гия на­ча­ли изощ­рять­ся в же­сто­ко­сти. Они би­ли свя­то­го во­ло­вьи­ми жи­ла­ми, ко­ле­со­ва­ли, бро­са­ли в нега­ше­ную из­весть, при­нуж­да­ли бе­жать в са­по­гах с ост­ры­ми гвоз­дя­ми внут­ри. Свя­той му­че­ник все тер­пе­ли­во пе­ре­но­сил. В кон­це кон­цов им­пе­ра­тор при­ка­зал от­ру­бить ме­чом го­ло­ву свя­то­му. Так свя­той стра­да­лец ото­шел ко Хри­сту в Ни­ко­ми­дии в 303 го­ду.

Ве­ли­ко­му­че­ни­ка Ге­ор­гия за му­же­ство и за ду­хов­ную по­бе­ду над му­чи­те­ля­ми, ко­то­рые не смог­ли за­ста­вить его от­ка­зать­ся от хри­сти­ан­ства, а так­же за чу­до­дей­ствен­ную по­мощь лю­дям в опас­но­сти – на­зы­ва­ют еще По­бе­до­нос­цем. Мо­щи свя­то­го Ге­ор­гия По­бе­до­нос­ца по­ло­жи­ли в па­ле­стин­ском го­ро­де Ли­да, в хра­ме, но­ся­щем его имя, гла­ва же его хра­ни­лась в Ри­ме в хра­ме, то­же по­свя­щен­ном ему.

На ико­нах св. Ге­ор­гий изо­бра­жа­ет­ся си­дя­щим на бе­лом коне и по­ра­жа­ю­щим ко­пьем змия. Это изо­бра­же­ние ос­но­ва­но на пре­да­нии и от­но­сит­ся к по­смерт­ным чу­де­сам свя­то­го ве­ли­ко­му­че­ни­ка Ге­ор­гия. Рас­ска­зы­ва­ют, что неда­ле­ко от ме­ста, где ро­дил­ся св. Ге­ор­гий в го­ро­де Бей­ру­те, в озе­ре жил змей, ко­то­рый ча­сто по­жи­рал лю­дей той мест­но­сти. Что это был за зверь – удав, кро­ко­дил или боль­шая яще­ри­ца – неиз­вест­но.

Суе­вер­ные лю­ди той мест­но­сти для уто­ле­ния яро­сти змея на­ча­ли ре­гу­ляр­но по жре­бию от­да­вать ему на съе­де­ние юно­шу или де­ви­цу. Од­на­жды жре­бий вы­пал на дочь пра­ви­те­ля той мест­но­сти. Ее от­ве­ли к бе­ре­гу озе­ра и при­вя­за­ли, где она в ужа­се ста­ла ожи­дать по­яв­ле­ния змея.

Ко­гда же зверь стал при­бли­жать­ся к ней, вдруг по­явил­ся на бе­лом коне свет­лый юно­ша, ко­то­рый ко­пьем по­ра­зил змея и спас де­ви­цу. Этот юно­ша был свя­той ве­ли­ко­му­че­ник Ге­ор­гий. Та­ким чу­дес­ным яв­ле­ни­ем он пре­кра­тил уни­что­же­ние юно­шей и де­ву­шек в пре­де­лах Бей­ру­та и об­ра­тил ко Хри­сту жи­те­лей той стра­ны, ко­то­рые до это­го бы­ли языч­ни­ка­ми.

Мож­но пред­по­ло­жить, что яв­ле­ние свя­то­го Ге­ор­гия на коне для за­щи­ты жи­те­лей от змея, а так­же опи­сан­ное в жи­тии чу­дес­ное ожив­ле­ние един­ствен­но­го во­ла у зем­ле­дель­ца по­слу­жи­ли по­во­дом к по­чи­та­нию свя­то­го Ге­ор­гия по­кро­ви­те­лем ско­то­вод­ства и за­щит­ни­ком от хищ­ных зве­рей.

В до­ре­во­лю­ци­он­ное вре­мя в день па­мя­ти свя­то­го Ге­ор­гия По­бе­до­нос­ца жи­те­ли рус­ских де­ре­вень в пер­вый раз по­сле хо­лод­ной зи­мы вы­го­ня­ли скот на паст­би­ще, со­вер­шив мо­ле­бен свя­то­му ве­ли­ко­му­че­ни­ку с окроп­ле­ни­ем до­мов и жи­вот­ных свя­той во­дой. День ве­ли­ко­му­че­ни­ка Ге­ор­гия в на­ро­де еще на­зы­ва­ют «Юрьев день», в этот день, до вре­мен цар­ство­ва­ния Бо­ри­са Го­ду­но­ва, кре­стьяне мог­ли пе­ре­хо­дить к дру­го­му по­ме­щи­ку.

Св. Ге­ор­гий – по­кро­ви­тель во­ин­ства. Изо­бра­же­ние Ге­ор­гия По­бе­до­нос­ца на коне сим­во­ли­зи­ру­ет по­бе­ду над диа­во­лом – «древним зми­ем» (Откр.12:3, 20:2). Это изо­бра­же­ние бы­ло вклю­че­но в древ­ний герб го­ро­да Моск­вы.

У рус­ских кня­зей на­чи­ная с рав­ноап­о­столь­но­го кня­зя Вла­ди­ми­ра су­ще­ство­вал бла­го­че­сти­вый обы­чай ос­но­вы­вать хра­мы в честь сво­их Ан­ге­лов Хра­ни­те­лей. Так, рав­ноап­о­столь­ный Вла­ди­мир, в Свя­том Кре­ще­нии Ва­си­лий, по­стро­ил в Ки­е­ве и Вы­ш­го­ро­де хра­мы во имя свя­ти­те­ля Ва­си­лия Ве­ли­ко­го, князь Изя­с­лав I (1054–1068), в Кре­ще­нии Ди­мит­рий, по­стро­ил в Ки­е­ве храм и мо­на­стырь во имя свя­то­го ве­ли­ко­му­че­ни­ка Ди­мит­рия (па­мять 26 ок­тяб­ря), князь Яро­слав Муд­рый (1019–1054), во Свя­том Кре­ще­нии Ге­ор­гий, по­ло­жил на­ча­ло хра­му и муж­ской оби­те­ли в честь сво­е­го Ан­ге­ла Хра­ни­те­ля – ве­ли­ко­му­че­ни­ка Ге­ор­гия (па­мять 23 ап­ре­ля), а так­же по­стро­ил храм во имя ве­ли­ко­му­че­ни­цы Ири­ны (па­мять 5 мая), Ан­ге­ла Хра­ни­те­ля сво­ей су­пру­ги. Храм в честь ве­ли­ко­му­че­ни­ка Ге­ор­гия на­хо­дил­ся пе­ред вра­та­ми Свя­той Со­фии, на его стро­и­тель­ство князь Яро­слав за­тра­тил боль­шие сред­ства, в воз­ве­де­нии хра­ма при­ни­ма­ло уча­стие боль­шое чис­ло стро­и­те­лей. 26 но­яб­ря храм был освя­щен свя­ти­те­лем Ила­ри­о­ном, мит­ро­по­ли­том Ки­ев­ским (па­мять 21 ок­тяб­ря), и уста­нов­ле­но еже­год­ное празд­но­ва­ние в честь это­го со­бы­тия.

ПРИМИРЕНИЕ

Тьмы тысячи лет жила дружно
Земля Раса[1] с землею Чу Лонг Жень[2].
Но однажды народы Чу Лонг Жень
Отнеслись к земле Ра нерадушно.
Да к дракону они обратились,
Ведь ему всею жизнью молились,
Да огромное войско собрали
И на светлые земли напали.

Много лет Раса-Русь защищалась,
От южан крепостью отбивалась.
Да по всей столкновений арены
Раса строила крепкую стену[3].
Светослав Расы рать тут возглавил,

ДУХ ПОБЕДОНОСЦА НАД НАРОДОМ

https://www.stihi.ru/pics/2019/12/30/3583.jpg?9889

Чуть больше семи с половиной тысяч лет назад,
Шла продолжительно война Земли Великой Расы
Против народа, что драконам поклонялся вряд,
Богов он, белых, принижал и разорял селенья асов.

И был тогда один герой-военачальник, как от Бога.
Всегда врага он побеждал и защищал все роды…
Великий воин до сих пор хранит страны пороги,
Егорий святый — Светослав, защитник русского народа.

Пусть изменили христиане имя, но святость война неизменна!
И поражает на коне он аспида того, который посягает на святое…
Святое вечное наследие, дала что Правь, оно — не тленно…
Наследие духовного начала, великое познание Ра живое!

От сотворения мира в звёздном храме
Мы поклоняемся ему,
Георгий — поднимает знамя,
И побеждает Сатану…

Великий князь и хан

Георгий Данилович

Звучал не рык, а грозный гнев!
Руси воинственная сила,
Орлом стремительным взлетев,
От бед спасла и сохранила.
Парчовый плащ из пышной ткани
По миру странствовал с мечом,
Летал по полю в страшной брани,
Кровавым буйствовал лучом.
Как отблеск молнии мгновенной
Победоносца рвался зов.
Во славе русской, незабвенной
Мелькало зарево клинков.
Георгий-князь, российский лев,
Великий государь и воин,

Опубликовал  пиктограмма мужчиныGennady  23 янв 2018

Божий посланник, спаситель непорочной девы, победитель чудовища, символ воинской доблести, покровитель воинства, Москвы и России… В день памяти святого великомученика Георгия Победоносца мы собрали посвященные ему стихотворения русских поэтов.

Иван Бунин

Иван Бунин

Иван Бунин

Алисафия

На песок у моря синего
Золотая верба клонится.
Алисафия за братьями
По песку морскому гонится.

– Что ж вы, братья, меня кинули?
Где же это в свете видано?
–Покорись, сестра: ты батюшкой
За морского Змея выдана.

– Воротитесь, братья милые!
Хоть еще раз попрощаемся!
– Не гонись, сестра: мы к мачехе
Поспешаем, ворочаемся.

Золотая верба по ветру
Во все стороны клонилася.
На сырой песок у берега
Алисафия садилася.

Вот и солнце опускается
В огневую зыбь помория,
Вот и видит Алисафия:
Белый конь несет Егория.

Он с коня слезает весело,
Отдает ей повод с плеткою:
– Дай уснуть мне, Алисафия,
Под твоей защитой кроткою.

Лег и спит, и дрогнет с холоду
Алисафия покорная.
Тяжелеет солнце рдяное,
Стала зыбь к закату черная.

Закипела она пеною,
Зашумела, закурчавилась:
– Встань, проснись, Егорий-батюшка!
Шуму на море прибавилось.

Поднялась волна и на берег
Шибко мчит глаза змеиные:
– Ой, проснись, – не медли, суженый,
Ни минуты ни единые!

Он не слышит, спит, покоится.
И заплакала, закрылася
Алисафия – и тяжкая
По щеке слеза скатилася.

И упала на Егория,
На лицо его, как олово.
И вскочил Егорий на ноги
И срубил он Змею голову.

Золотая верба, звездами
Отягченная, склоняется,
С нареченным Алисафия
В Божью церковь собирается.

1912

Николай Гумилев

Николай Гумилёв

Николай Гумилёв

Видение

Лежал истомленный на ложе болезни
(Что горше, что тягостней ложа болезни?),
И вдруг загорелись усталые очи,
Он видит, он слышит в священном восторге –
Выходят из мрака, выходят из ночи
Святой Пантелеймон и воин Георгий.

Вот речь начинает святой Пантелеймон
(Так сладко, когда говорит Пантелеймон)
– «Бессонны твои покрасневшие вежды,
Пылает и душит твое изголовье,
Но я прикоснусь к тебе краем одежды
И в жилы пролью золотое здоровье». –

И другу вослед выступает Георгий
(Как трубы победы, вещает Георгий)
– «От битв отрекаясь, ты жаждал спасенья,
Но сильного слезы пред Богом неправы,
И Бог не слыхал твоего отреченья,
Ты встанешь заутра, и встанешь для славы». –

И скрылись, как два исчезающих света
(Средь мрака ночного два яркие света),
Растущего дня надвигается шорох,
Вот солнце сверкнуло, и встал истомленный
С надменной улыбкой, с весельем во взорах
И с сердцем, открытым для жизни бездонной.

1912

Георгий Победоносец

Идущие с песней в бой,
Без страха – в свинцовый дождь.
Вас Георгий ведет святой –
Крылатый и мудрый вождь.
Пылающий меч разит
Средь ужаса и огня.
И звонок топот копыт
Его снегового коня…
Он тоже песню поет –
В ней слава и торжество.
И те, кто в битве падет,
Услышат песню его.
Услышат в последний час
Громовый голос побед.
Зрачками тускнеющих глаз
Блеснет немеркнущий свет!

Анна Ахматова

Анна Ахматова

Анна Ахматова

Колыбельная

Далеко в лесу огромном,
Возле синих рек,
Жил с детьми в избушке темной
Бедный дровосек.

Младший сын был ростом с пальчик, –
Как тебя унять,
Спи, мой тихий, спи, мой мальчик,
Я дурная мать.

Долетают редко вести
К нашему крыльцу,
Подарили белый крестик
Твоему отцу.

Было горе, будет горе,
Горю нет конца,
Да хранит святой Егорий
Твоего отца.

1915

Михаил Кузмин

М.А. Кузмин. Ленинград. 1929

М.А. Кузмин. Ленинград. 1929

Святой Георгий

(кантата)

 А. М. Кожебаткину

Пеной
Персеев конь
у плоских приморий
белеет, взмылясь…
Георгий!
Слепя, взлетает
облаком снежным,
окрылив Гермесов петаз
и медяные ноги,
Георгий!
Гаргарийских гор эхо
Адонийски вторит
серебра ударам,
чешуи победитель,
Георгий!
Мыться ли вышла царева дочь?
мыть ли белье, портомоя странная?
В небе янтарном вздыбилась ночь.
Загородь с моря плывет туманная.
Как же окованной мыть порты?
Цепи тягчат твое тело нежное…
В гулком безлюдьи морской черноты
плачет царевна, что чайка снежная.
– Прощай, отец родимый,
прощай, родная мать!
По зелени любимой
мне не дано гулять!
И облака на небе
не буду я следить:
мне выпал горький жребий
за город смерть вкусить.
Девичьего укора
не слышать никогда.
Вкушу, вторая Кора,
гранатова плода.
Рожденью Прозерпины
весною дан возврат,
а я, не знав кончины,
схожу в печальный ад!
Боги, во сне ли?
Мерзкий
выползок бездны на плоской мели,
мирней
свернувшейся рыбы
блестит в полумраке чешуйчатой глыбой
змей.
Сонная слюна
медленным ядом
синеет меж редких зубов.
Мягким, сетчатым задом
подымая бескостный хребет,
ползет,
словно оставаясь на месте,
к обреченной невесте.
Руки прикрыть не могут стыд,
стоит,
не в силах охать…
По гаду похоть,
не спеша, как обруч,
проталкивается от головы к хвосту.
Золотой разметался волос,
испуганный голос
по-девьи звенит в темноту:
– Ты думаешь: я – Пасифая,
любовница чудищ?
Я – простая
девушка, не знавшая мужьего ложа,
почти без имени,
даже не Андромеда!
Ну что же!
Жри меня,
жалкая в том победа!
Смерть разжалобить трудно,
царевна, даже Орфею,
а слова непонятны и чудны
змею,
как саранче паруса,
Напрасно твоя коса
золотом мреет,
розою щеки млеют,
и забыла гвоздика свои лепестки
на выгибе девьих уст,
гибель,
костный хруст,
пакостной мякоти чавканье
(ненавистный, думаешь, брак?),
сопенье, хрип и храп,
пенной вонь слюны,
зубов щелк,
и гибель, гибель, гибель
волочет тебе враг!
Вислое брюхо сосцато
поднялось…
– Ослепите, ослепите,
боги, меня!
Обратно возьмите
ужасный разум!
Где вы? где вы?
где ты, Персей?
Спите?
Не слышите бедной девы?!
Нагая, одна,
скована…
Разите разом,
топором,
как овна.
Скорей,
Зевс,
гром!!!
Пепели, пепели!
Как Семела,
пускай пылаю,
но не так,
подло,
беззащитно,
одиноко,
как скот,
дохну!!!
Мягко на грудь вскочила жаба,
лягушечьи-нежная гада лапа…
Пасти вихрь свистный
близкой спицей
колет ухо…
Молчит, нос отвернув
дальше от брюха.
– В вечернем небе широкая птица
реет, – верно, орел.
Между ног бесстыдно и склизко
пополз к спине хвост…
– О-о-о!!!
Богов нет!
Богинь нет!
(Камнем эхо – «нет!»).
Кто-нибудь, кто-нибудь!
Небо, море,
хлыньте, прикройте!
Горе!
Не дайте зверю!
Гад, гад, гад!
Проснитесь!
Слушай, орел,
свидетель единственный,
я верю (гибель – залогом),
верю:
спустится витязь
таинственный,
он же меня спасет.
Молюсь тебе, неведомый,
зову тебя, незнаемый,
спаси меня, трисолнечный,
моря белого белый конник!!!
Аллилуйя, аллилуйя,
помилуй мя.
Глаза завела,
замерла
предсмертно и горько.
Жилы – что струны.
Вдруг
остановился ползучий холод
– откраснела за мысом зорька.
Смерть?
Снова алеет твердь…
(Сердце, как молот,
кузнечным мехом:
тук!)
разгорается свет
сверху, не с горизонта,
сильней, скоро брызнет
смехом.
Свету навстречу встает другая пена понта…
Жизни…
отлетавшей жизни вестник?
Герой моленый?
Змей, деву оставив, пыхает на небо…
Смотрят оба,
как из мокрого гроба.
Серебряной тучей
трубчатый хвост
закрывает янтарное небо
(золотые павлины!),
наверху раскинулись задние ноги,
внизу копья длинная искра…
быстро,
кометой,
пущенной с небесной горы,
алмазной лавиной…
шесть ног,
грива,
хвост, шлем,
отрочий лик,
одежды складки
с шумом голубино-сладким
прядают, прядают!..
Четыре копыта прямо врылись в песок.
Всадник встал в стременах, юн и высок.
На месте пустом,
на небесное глядя тело
(веря, не верит,
не веря, верит),
пророчески руки раскинув крестом,
онемела.
Ржанье – бою труба!
Золотой облак
закрывает глаза,
иногда разверзаясь молнией,
уши наполнены
свистом, хрипом,
сопеньем диким,
ржаньем, бряцаньем,
лязгом.
Тромбово, тромбово
тарабанит копытом конь
Тра-ра
комкает, комкает
узорной узды узел…
Тра-ра!
Стрел
лет
глаз
взгляд.
Радугой реет радостный рай.
Трубит ангел в рожок тра-рай!
И вот,
словно вдребезги разбили
все цепочки, подвески, звезды,
стеклянные, золотые, медные,
на рясном кадиле,
последний треск,
треснула бездна,
лопнуло небо,
и ящер
отвалился, шатаясь,
и набок лег спокойно,
как мирно почивший пращур.
– Не светлый ли облак тебя принес?
– Меня прислал Господь Христос.
Послал Христос, тебя любя.
– Неужели Христос прекрасней тебя?
– Всего на свете прекрасней Христос,
И Божий цвет – душистее роз.
– Там я – твоя Гайя, где ты – мой Гай,
В твой сокровенный пойду я рай!
– Там ты – моя Гайя, где я – твой Гай,
В мой сокровенный вниди рай!
– Глаза твои, милый, – солнца мечи,
Святой науке меня учи!
– Верной вере откройся, ухо,
Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!
– Верной вере открыто ухо
Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!
– Чистые души – Господу дань.
Царевна сладчайшая, невестой встань!
– Бедная дева верой слаба,
Вечно буду тебе раба!
Светлое трисолнечного света зерцало,
Ты, в котором благодать промерцала,
Белый Георгий!
Чудищ морских вечный победитель,
Пленников бедных освободитель,
Белый Георгий!
Сладчайший Георгий,
Победительнейший Георгий,
Краснейший Георгий,
Слава тебе!
Троице Святой слава,
Богородице Непорочной слава,
Святому Георгию слава
И царевне присновспоминаемой слава!

1917

Марина Цветаева

Марина Цветаева

Марина Цветаева

Московский герб: герой пронзает гада

Московский герб: герой пронзает гада.
Дракон в крови. Герой в луче. – Так надо.

Во имя Бога и души живой
Сойди с ворот, Господень часовой!

Верни нам вольность, Воин, им – живот.
Страж роковой Москвы – сойди с ворот!

И докажи – народу и дракону –
Что спят мужи – сражаются иконы.

1918

Георгий

1

Ресницы, ресницы,
Склоненные ниц.
Стыдливостию ресниц
Затменные – солнца в венце стрел!
– Сколь грозен и сколь ясен! –
И плащ его – был – красен,
И конь его – был – бел.

Смущается Всадник,
Гордится конь.
На дохлого гада
Белейший конь
Взирает вполоборота.
В пол-окна широкого
Вслед копью
В пасть красную – дико раздув ноздрю –
Раскосостью огнеокой.

Смущается Всадник,
Снисходит конь.
Издохшего гада
Дрянную кровь
– Янтарную – легким скоком
Минует, – янтарная кровь течет.
Взнесенным копытом застыв – с высот
Лебединого поворота.

Безропотен Всадник,
А конь брезглив.
Гремучего гада
Копьем пронзив –
Сколь скромен и сколь томен!
В ветрах – высокo – седлецо твое,
Речной осокой – копьецо твое
Вот-вот запоет в восковых перстах

У розовых уст
Под прикрытием стрел
Ресничных,
Вспоет, вскличет.
– О страшная тяжесть
Свершенных дел!
И плащ его красен,
И конь его бел.

Любезного Всадника,
Конь, блюди!
У нежного Всадника
Боль в груди.
Ресницами жемчуг нижет…
Святая иконка – лицо твое,
Закатным лучом – копьецо твое
Из длинных перстов брызжет.
Иль луч пурпуровый
Косит копьем?
Иль красная туча
Взмелась плащом?
За красною тучею –
Белый дом.
Там впустят
Вдвоем
С конем.

Склоняется Всадник,
Дыбится конь.
Всё слабже вокруг копьеца ладонь.
Вот-вот не снесет Победы!

– Колеблется – никнет – и вслед копью
В янтарную лужу – вослед копью
Скользнувшему.
– Басенный взмах
Стрел…

Плащ красен, конь бел.

2

О тяжесть удачи!
Обида Победы!
Георгий, ты плачешь,
Ты красною девой
Бледнеешь над делом
Своих двух
Внезапно-чужих
Рук.

Конь брезгует Гадом,
Ты брезгуешь гласом
Победным. – Тяжелым смарагдовым маслом
Стекает кровища.
Дракон спит.
На всю свою жизнь
Сыт.

Взлетевшею гривой
Затменное солнце.
Стыдливости детской
С гордынею конской
Союз.
Из седла –
В небеса –
Куст.
Брезгливая грусть
Уст.

Конь брезгует Гадом,
Ты брезгуешь даром
Царевым, – ее подвенечным пожаром.
Церковкою ладанной:
Строг – скуп –
В безжалостный
Рев
Труб.

Трубите! Трубите!
Уж слушать недолго.
Уж нежный тростник победительный – долу.
Дотрубленный долу
Поник. – Смолк.
И облачный – ввысь! –
Столб.

Клонитесь, клонитесь,
Послушные травы!
Зардевшийся под оплеухою славы –
Бледнеет. – Домой, трубачи! – Спит.

До судной трубы –
Сыт.

3

Синие версты
И зарева горние!
Победоносного
Славьте – Георгия!

Славьте, жемчужные
Грозди полуночи,
Дивного мужа,
Пречистого юношу:

Огненный плащ его,
Посвист копья его,
Кровокипящего
Славьте – коня его!

* * *

Зычные мачты
И слободы орлие!
Громокипящего
Славьте – Георгия!

Солнцеподобного
В силе и в кротости.
Доблесть из доблестей,
Роскошь из роскошей:

Башенный рост его,
Посвист копья его,
Молниехвостого
Славьте – коня его!

Львиные ветры
И глыбы соборные!
Великолепного
Славьте – Георгия!

Змея пронзившего,
Смерть победившего,
В дом Госпожи своей
Конным – вступившего!

Зычный разгон его,
Посвист копья его,
Преображенного
Славьте – коня его!

* * *

Льстивые ивы
И травы поклонные,
Вольнолюбивого,
Узорешенного

Юношу – славьте,
Юношу – плачьте…
Вот он, что розан
Райский – на травке:

Розовый рот свой
На две половиночки –
Победоносец,
Победы не вынесший.

4

Из облаков кивающие перья.
Как передать твое высокомерье,
– Георгий! – Ставленник небесных сил!

Как передать закрепощенный пыл
Зрачка, и трезвенной ноздри раздутой
На всём скаку обузданную смуту.

Перед любезнейшею из красот
Как передать – с архангельских высот
Седла – копья – содеянного дела

И девственности гневной – эти стрелы
Ресничные – эбеновой масти –
Разящие: – Мы не одной кости!

Божественную ведомость закончив,
Как передать, Георгий, сколь уклончив
– Чуть что земли не тронувший едва –

Поклон, – и сколь пронзительно-крива
Щель, заледеневающая сразу:
– О, не благодарите! – По приказу.

5

С архангельской высоты седла
Евангельские творить дела.
Река сгорает, верста смугла.
– О даль! Даль! Даль!

В пронзающей прямизне ресниц
Пожарищем налетать на птиц.
Копыта! Крылья! Сплелись! Свились!
О высь! Высь! Высь!

В заоблачье исчезать как снасть!
Двуочие разевать как пасть!
И не опомнившись – мертвым пасть:
О страсть! – Страсть! – Страсть!

6

А девы – не надо.
По вольному хладу,
По синему следу
Один я поеду.

Как был до победы:
Сиротский и вдовый.
По вольному следу
Воды родниковой.

От славы, от гною
Доспехи отмою.
Во славу Твою
Коня напою.

Храни, Голубица,
От града – посевы,
Девицу – от гада,
Героя – от девы.

7

О всеми ветрами
Колеблемый лотос!
Георгия – робость,
Георгия – кротость…

Очей непомерных
– Широких и влажных –
Суровая – детская – смертная важность.

Так смертная мука
Глядит из тряпья.
И вся непомерная
Тяжесть копья.

Не тот – высочайший,
С усмешкою гордой:
Кротчайший Георгий,
Тишайший Георгий,

Горчайший – свеча моих бдений – Георгий,
Кротчайший – с глазами оленя – Георгий!

(Трепещущей своре
Простивший олень).
– Которому пробил
Георгиев день.

О лотос мой!
Лебедь мой!
Лебедь! Олень мой!

Ты – все мои бденья
И все сновиденья!

Пасхальный тропарь мой!
Последний алтын мой!
Ты, больше, чем Царь мой,
И больше, чем сын мой!

Лазурное око мое –
В вышину!
Ты, блудную снова
Вознесший жену.

– Так слушай же!..

8

Не лавром, а терном
На царство венчанный,
В седле – а крылатый!

Вкруг узкого стана
На бархате черном
Мальтийское злато.

Нетленные иглы
Терновые – Богу
И Другу присяга.

Высокий загиб
Лебединый, а с боку
Мальтийская шпага.

Мальтийского Ордена
Рыцарь – Георгий,
Меж спящими – бдящий.

Мальтийского Ордена
Рыцарь – Георгий,
На жен не глядящий…

9

Странноприимница высоких душ,
. . . . . . . . . . . . . . .
Тебя пою – пергаментная сушь
Высокодышащей земли Орфея.

Земля высокомерная! – Ступню
Отталкивающая как ладонью,
Когда ж опять на грудь твою ступлю
Заносчивой пятою амазоньей –

Сестра высокомерная! Шагов
Не помнящая . . . . . . . .
Земля, земля Героев и Богов,
Амфитеатр моего Восхода!

1921

Арсений Несмелов

Арсений Несмелов

Арсений Несмелов

В ломбарде

В ломбарде старого ростовщика,
Нажившего почет и миллионы,
Оповестили стуком молотка
Момент открытия аукциона.
Чего здесь нет! Чего рука нужды
Не собрала на этих полках пыльных,
От генеральской Анненской звезды
До риз икон и крестиков крестильных.
Былая жизнь, увы, осуждена
В осколках быта, потерявших имя…
Поблескивают тускло ордена,
И в запыленной связке их – Владимир.
Дворянства знак. Рукой ростовщика
Он брошен на лоток аукциона,
Кусок металла в два золотника,
Тень прошлого и тема фельетона.
Потрескалась багряная эмаль –
След времени, его непостоянство.
Твоих отличий никому не жаль,
Бездарное, последнее дворянство.
Но как среди купеческих судов
Надменен тонкий очерк миноносца –
Среди тупых чиновничьих крестов
Белеет грозный крест Победоносца.
Святой Георгий – белая эмаль,
Простой рисунок… Вспоминаешь кручи
Фортов, бросавших огненную сталь,
Бетон, звеневший в вихре пуль певучих,
И юношу, поднявшего клинок
Над пропастью бетонного колодца,
И белый – окровавленный платок
На сабле коменданта – враг сдается!
Георгий, он – в руках ростовщика!
Но не залить зарю лавиной мрака,
Не осквернит негодная рука
Его неоскверняемого знака.
Пусть пошлости неодолимый клёв
Швыряет нас в трясучий жизни кузов, –
Твой знак носил прекрасный Гумилёв,
И первым кавалером был Кутузов!
Ты гордость юных – доблесть и мятеж,
Ты гимн победы под удары пушек.
Среди тупых чиновничьих утех
Ты – браунинг, забытый меж игрушек.
Не алчность, робость чувствую в глазах
Тех, кто к тебе протягивает руки,
И ухожу… И сердце всё в слезах
От злобы, одиночества и муки.

1928

Борис Пастернак

Борис Пастернак

Борис Пастернак

Ожившая фреска

Как прежде, падали снаряды.
Высокое, как в дальнем плаваньи,
Ночное небо Сталинграда
Качалось в штукатурном саване.

Земля гудела, как молебен
Об отвращеньи бомбы воющей,
Кадильницею дым и щебень
Выбрасывая из побоища.

Когда урывками, меж схваток,
Он под огнем своих проведывал,
Необъяснимый отпечаток
Привычности его преследовал.

Где мог он видеть этот ежик
Домов с бездонными проломами?
Свидетельства былых бомбежек
Казались сказочно знакомыми.

Что означала в черной раме
Четырехпалая отметина?
Кого напоминало пламя
И выломанные паркетины?

И вдруг он вспомнил детство, детство,
И монастырский сад, и грешников,
И с общиною по соседству
Свист соловьев и пересмешников.

Он мать сжимал рукой сыновней.
И от копья архистратига ли
По темной росписи часовни
В такие ямы черти прыгали.

И мальчик облекался в латы,
За мать в воображеньи ратуя,
И налетал на супостата
С такой же свастикой хвостатою.

А рядом в конном поединке
Сиял над змеем лик Георгия.
И на пруду цвели кувшинки,
И птиц безумствовали оргии.

И родина, как голос пущи,
Как зов в лесу и грохот отзыва,
Манила музыкой зовущей
И пахла почкою березовой.

О, как он вспомнил те полянки
Теперь, когда своей погонею
Он топчет вражеские танки
С их грозной чешуей драконьею!

Он перешел земли границы,
И будущность, как ширь небесная,
Уже бушует, а не снится,
Приблизившаяся, чудесная.

Март 1944

Сказка

Встарь, во время оно,
В сказочном краю
Пробирался конный
Степью по репью.

Он спешил на сечу,
А в степной пыли
Темный лес навстречу
Вырастал вдали.

Ныло ретивое,
На сердце скребло:
Бойся водопоя,
Подтяни седло.

Не послушал конный
И во весь опор
Залетел с разгону
На лесной бугор.

Повернул с кургана,
Въехал в суходол,
Миновал поляну,
Гору перешел.

И забрел в ложбину,
И лесной тропой
Вышел на звериный
След и водопой.

И глухой к призыву
И не вняв чутью,
Свел коня с обрыва
Попоить к ручью.

У ручья пещера.
Пред пещерой брод.
Как бы пламя серы
Озаряло вход.

И в дыму багровом,
Застилавшем взор,
Отдаленным зовом
Огласился бор.

И тогда оврагом,
Вздрогнув, напрямик
Тронул конный шагом
На призывный крик.

И увидел конный,
И приник к копью,
Голову дракона,
Хвост и чешую.

Пламенем из зева
Рассевал он свет,
В три кольца вкруг девы
Обмотав хребет.

Туловище змея,
Как концом бича,
Поводило шеей
У ее плеча.

Той страны обычай
Пленницу-красу
Отдавал в добычу
Чудищу в лесу.

Края населенье
Хижины свои
Выкупало пеней
Этой от змеи.

Змей обвил ей руку
И оплел гортань,
Получив на муку
В жертву эту дань.

Посмотрел с мольбою
Bсадник в высь небес
И копье для боя
Взял наперевес.

Сомкнутые веки.
Bыси. Облака.
Воды. Броды. Реки.
Годы и века.

Конный в шлеме сбитом,
Сшибленный в бою.
Верный конь, копытом
Топчущий змею.

Конь и труп дракона
Рядом на песке.
В обмороке конный,
Дева в столбняке.

Светел свод полдневный,
Синева нежна.
Кто она? Царевна?
Дочь земли? Княжна?

То, в избытке счастья,
Слезы в три ручья.
То душа во власти
Сна и забытья.

То возврат здоровья,
То недвижность жил
От потери крови
И упадка сил.

Но сердца их бьются.
То она, то он
Силятся очнуться
И впадают в сон.

Сомкнутые веки.
Выси. Облака.
Воды. Броды. Реки.
Годы и века.

1953

Елена Чудинова

Елена Чудинова

Елена Чудинова

Георгий – Москве

О твоем золотом перезвоне
Не придется в земле вспоминать,
Я служил твоей красной короне,
Я вступил в твою белую рать.
Присягнувший единожды рыцарь,
Защитить тебя был я готов,
Я любил тебя, Диво-Царица,
Я стерег твоих вещих орлов.
Не придется, во сне не приснится,
Я бродил по твоей мостовой,
Книжно бредил, ловил твои лица
В Александровском Саде весной.
Алым пламенем пасти дохнули,
Дальше в землю спускаться тропе,
Но качаясь с винтовочной пулей,
Как я понял, что падал – в гербе.
Взглядом в небо – орлы улетели.
Твой ли голос шепнул мне, скорбя:
«Мой Георгий, мой мальчик в шинели,
Засыпай, я оплачу тебя!»
Крепко спит твой единственный рыцарь,
Под землею – не слышен твой стон.
В златокупольных бусах Царица,
Мне простишь ли – змеиный полон?

1982

Поскольку вы здесь…

У нас есть небольшая просьба. Эту историю удалось рассказать благодаря поддержке читателей. Даже самое небольшое ежемесячное пожертвование помогает работать редакции и создавать важные материалы для людей.

Сейчас ваша помощь нужна как никогда.

  • Распечатать

«Днесь блажат тя мира концы…»

Святой Георгий Победоносец и его почитание на Руси

‘); //'» width=’+pic_width+’ height=’+pic_height
}
}

Вот уже более 30 веков прошло с
тех пор, как царь-псалмопевец Давид пророчески
воскликнул: «Обратятся к Господу все концы
земли, и поклонятся пред Тобою все племена
язычников» (Пс. 21: 28). Подобно многим другим
ветхозаветным пророчествам, и это оказалось неложным.
Божественные обетования, которыми тысячелетия жил
богоизбранный, но мало кому ведомый тогда Израиль,
осуществившись с пришествием в мир Христа Спасителя,
стали дороги и близки всему новозаветному
человечеству. Христианская вера – как прямая
наследница ветхозаветной – действительно
оказалась верой «всех концов земли».
Поэтому вполне объяснимы и неудивительны как
значительное общее единство в понимании
основополагающих истин и целей самого христианства,
так, в определенной степени, и общепризнанность
основного собора христианских святых.

Апостолы, учители и отцы Церкви, многие мученики равно
известны и – в той или иной мере – почитаются
большинством христиан. Но даже и на фоне подобного
единообразия в содержании и формах
«вселенского» христианства не совсем обычными
представляются то постоянство и повсеместность, которыми
отличается почитание (или, во всяком случае, признание
рыцарственно-возвышенной мощи) одного из наиболее
привлекательных образов новозаветной святости –
великомученика Георгия Победоносца.

В течение почти 17 столетий, прошедших со времени его
казни при римском императоре Диоклетиане за исповедание
веры во Христа Распятого, историческая память о нем ничуть
не поблекла; все так же продолжают возводиться храмы в его
честь и пишутся его иконы; все также почитается он –
лишь с некоторыми языковыми вариациями имени – среди
самых различных народов: как Иорген – в Германии,
Иржи – в Чехии, Юрий – в Польше и на Украине,
Джордж – в Великобритании, Георги – в Грузии,
Джерджис – в арабских странах. Со времен Ричарда
Львиное Сердце он становится покровителем Англии, его
страной считает себя Грузия, его изображение нередко
встречается на гербах городов. Как и подобает святому,
великомученик Георгий и после кончины помогает страдающим
и ищущим правду: его алый плащ развевался в окрестностях
Бейрута, реял над войсками древних византийцев и над
отрядами новгородцев – во время нашествия на них
суздальцев в XII веке; духовный взор киевлян прозревал
тень мученика на просторах южнорусской земли – как
защитника от «басурманских» набегов. И всегда
и везде образ Георгия оставался, прежде всего, образом
непобедимого воина Христова: и в страдальческом подвиге
– в битве духовной, и в подвиге бранном – на
полях сражений – он поистине великомученик, а потому
и победоносец. Ему как бы изначально и навеки даровано
чудо победы – как и не менее чудесная способность
приносить ее своим почитателям. Ибо «претерпев за
Христа» и победив действительно «великие
муки», победив при этом самого себя, свой страх,
человеческую незащищенность, он смог победить и главного
своего мучителя – диавола. Обретя жизнь со Христом и
во Христе, он получил полное право воскликнуть вместе со
святителем Иоанном Златоустом словами его пасхальной
проповеди (в которой, в свою очередь, цитируются слова
апостола Павла о победе Спасителя над смертью):
«Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?..
Воскрес Христос – и пали демоны… Воскрес
Христос и жизнь пребывает». Но путь к такому
сорадованию и к соучастию в вечной жизни пролег для
святого Георгия (как, по сути, пролегает и для всех нас)
через полную отдачу себя Богу – даже до смерти.

Наш современник, пожелавший узнать
что-либо об этом святом и раскрывший, например,
переизданный в наше время старинный «Полный
православный богословский энциклопедический
словарь», обнаружит в нем только несколько
строк: «Георгий (греч. земледелец)
– великомученик. Пострадал в Никомидии 303
года, 23 апреля. Покровитель домашнего скота. Память
совершается еще 3 и 26 ноября в дни освящения храмов
его имени – 3 ноября в Лидде и 26 ноября в
Киеве».

Более подробно говорится о нем (под днем памяти 23 апреля)
в «Настольной книге священноцерковнослужителя»
отца Сергия Булгакова, сообщающей нам, что «он был
сыном богатых и благочестивых родителей-христиан. Одни
местом рождения великомученика Георгия считают Каппадокию,
другие – финикийский город Бейрут (древний Берит, у
подошвы Ливанских гор), третьи – Лидду
Палестинскую». Далее здесь же рассказывается об
исповедании святым Георгием христианства перед язычником
Диоклетианом, любимцем которого был он ранее, и о
различных видах мучений, примененных к нему, чтобы сломить
его дух и заставить отречься от веры во Христа:
«Ожесточенные мучители били святого страдальца
воловьими жилами, колесовали, бросали в негашеную известь,
принуждали бежать в сапогах с острыми гвоздями внутри и
проч. Святой мученик все терпеливо перенес, и мучитель в
бессильной ярости приказал его усекнуть».

Присутствует в «Настольной книге» и такая
краткая оценка подвига великомученика: «Святому
Георгию за мужественно перенесенные страдания и за
одержанную им славную победу над мучителями, а также за
его чудесную помощь, оказываемую и после своей кончины
людям, находящимся в опасности, святою Церковью усвояется
наименование Победоносца… Мощи святого Георгия были
перенесены из Никомидии в Палестину и положены в г. Рамле,
а при императоре Константине Великом были перенесены во
вновь устроенный в честь святого великомученика
великолепный храм в Лидде (недалеко от Рамлы). Глава
святого Георгия находится в Риме, в церкви его
имени».

В заключение здесь же приводятся два традиционных
важнейших песнопения в честь великомученика –
тропарь и кондак, а именно:

«Тропарь, глас 4. Подвигом добрым подвизался
еси, страстотерпче Христов, верою, и мучителей обличил еси
нечестие, жертва же благоприятна Богу принеслся еси: темже
и венец приял еси победы, и молитвами, святе, твоими
подавши прегрешений прощение.

Кондак, глас 4. Возделан от Бога показался еси
благочестия делатель честнейший, добродетелей рукояти
(т.е. все, что можно захватить рукою, пригоршни.
– д.Г.М.) собрав себе: сеяв бо в слезах,
веселием жнеши, страдальчествовав же кровию, Христа приял
еси: и молитвами, святе, твоими всем подаеши прегрешений
прощение».

В этом же издании (под днем памяти 3 ноября) упоминается и
празднование в честь «обновления храма святого
великомученика Георгия, иже в Лидде, идеже положено есть
честное тело его»; тут же приведен еще один тропарь
святому (ныне, по сути, вытеснивший первый, более
длинный), обычно и воспеваемый на всех службах и молебнах:

«Тропарь, глас 4. Яко пленных свободитель и
нищих защититель, немощствующих врач, царей поборниче,
победоносче великомучениче Георгие, моли Христа Бога
спастися душам нашим».

Однако за этими скупыми строками кратких справочников
стоит огромный историко-литературный (агиографический, то
есть жизнеописательный, и доксологический, или
поэтически-прославляющий) свод древневизантийских и
древнерусских житий святого Георгия и народных легенд о
нем: три основных «редакции» жития, множество
апокрифических сказаний, повесть «Чудо Георгия о
змие и о девице», цикл болгаро-византийских
рассказов о посмертных чудесах великомученика. Особенной
популярностью на Руси издавна пользовались и
многочисленные «духовные стихи» о святом
Георгии, о его мученичестве и битве с драконом или змием
(иногда – о победе над «басурманским
царем»). Причем последние литературные памятники,
безусловно, возникли в связи с реальными событиями
длительного противостояния Руси набегам кочевых племен и
татаро-монгольскому игу. Показательно при этом, что
подобные сказания о святом Георгии явно перекликаются с
былинными циклами, посвященными собственно русским
богатырям-змееборцам – Добрыне Никитичу, Илье
Муромцу и Алеше Поповичу.

Столь богатый агиографический материал, естественно, нашел
свое непосредственное отражение и в церковном искусстве,
как западном, так и восточном: византийском,
южнославянском и древнерусском.

Известная ныне самая ранняя из возникших на русской почве
икон святого Георгия относится, скорее всего, ко второй
половине или концу XI века; предположительно она
связывается с новгородской художественной средой (сейчас
икона хранится в Успенском соборе Московского Кремля).

Из круга новгородских же
памятников до нас дошли и два других замечательных
изображения святого великомученика – уже XII
века: изумительная по изяществу рисунка фреска
«Чудо Георгия о змие» в росписи церкви во
имя святого в Старой Ладоге (ок. 1167) и предельно
монументальный его образ, запечатленный на огромной
«ростовой» его иконе из Георгиевского
(Юрьева) монастыря в окрестностях Новгорода (ныне
– в собрании Третьяковской галереи).

С XIII–XIV веков на Руси все более распространенными
становятся многочастные – со сценами жития (в
основном – мученичества) – иконы Георгия, в
центральной части («среднике») которых всегда
представлено или полнофигурное изображение святого, или же
композиция «Чудо о змие». Наиболее
выразительный из памятников последнего рода – икона
первой четверти XIV века, происходящая из новгородской
провинции (теперь – в собрании Русского музея в
Санкт-Петербурге) и отличающаяся простонародно-наивной, но
достаточно выразительной художественной трактовкой всех ее
образов.

Великолепные «житийные» иконы святого Георгия
с полнофигурным изображением его в среднике – в виде
прекрасного воина, исполненного рыцарственного достоинства
и подчеркнуто духовной возвышенности, – наиболее
типичны для московской и в целом среднерусской иконописи.
Особенно часто они начинают создаваться с первой половины
XVI века – как отражение героического духа эпохи
возвышения и укрепления великокняжеской Москвы: Московское
царство все глубже проникается идеей особого небесного
покровительства ему со стороны прославленного
великомученика, постепенно и превратившегося на Руси в
символ несокрушимой победоносности самого Православия, а
отсюда – и православной государственности как
таковой.

Весьма яркими примерами такого восприятия образа святого
Георгия на русской почве могут служить, например, две
замечательные его житийные иконы первой трети XVI века из
подмосковного города Дмитрова (в собрании Музея
древнерусской культуры и искусства им. Андрея Рублева в
Москве) или фигура святого в росписи (1500–1502)
прославленного Дионисия в Ферапонтовом монастыре.

И все же наиболее любимыми на Руси – на протяжении
многих веков – оставались символические изображения
Георгия как победителя мирового зла, представленные на
иконах «Чудо Георгия о змие», где чисто
мифологический «змий» или дракон исстари
являлись воплощением сатаны, диавола, который всегда
«ходит… ища, кого поглотить» (1 Пет. 5:
8).

Согласно преданию, ставшему сюжетной основой икон
подобного типа, в озере близ некоего языческого города
Гевала, среди Ливанских гор, появился страшный
«змий», постоянно требовавший от местных
жителей человеческих жертвоприношений. Когда очередной
жертвой должна была стать Елисава, дочь здешнего царя, уже
пришедшая к озеру, здесь неожиданно появился святой
Георгий, вступивший в жестокий бой с драконом и победивший
его. В результате Елисава привела присмиревшего
«змия» буквально на поводке (им послужил ее
пояс – «в сорок пядей») в родной город,
где чудовище вскоре и постигла заслуженная казнь, а все
горожане, в знак благодарности святому мученику и осознав
победоносную силу истинной веры, тут же приняли
христианство.

При этом необходимо заметить, что фольклорный характер
этого события в значительной мере изначально утрачивал
(даже для и так достаточно легковерного сознания
средневекового человека) черты какой-либо сказочности
– в силу того, что самый подвиг этот совершался
святым Георгием уже после его кончины: победа
великомученика над змием всегда рассматривалась как акт
чудесного посмертного явления святого, как победа посланца
неба над темными силами преисподней.

Весьма точное духовно-трезвое толкование «Чуда о
змие» дал как-то Г. Честертон, сказавший: «Не
думаю, что в этой пустыне святой Георгий сразился с
драконом. Но Иисус сразился здесь с диаволом. Святой
Георгий – только служитель, а дракон – только
символ, но поединок их – правда. Тайна Христа и
власти Его над бесами выражена в нем».

Но ведь непрекращающийся на протяжении всей человеческой
истории поединок между Христом и сатаной и есть самая суть
христианства. Поэтому и неудивительно, что древняя
палестинская легенда стала естественнейшей частью
христианской метаистории, в том числе и метаистории
русской. Потому и такая необычайная популярность этого
сюжета в русском средневековом искусстве.

Религиозный миф как выражение внутреннего (в духовном
отношении – весьма даже реалистичного) смысла
человеческого бытия, столь ярко воплотившийся в иконах
«Чуда о змие», быстро и жизненно закономерно
оказался адаптирован насквозь символичным сознанием
человека Древней Руси: этому не помешали ни географическая
удаленность Палестины от русской земли, ни различие их
этно-культурных менталитетов. Недаром еще Н.П. Кондаков,
известный византинист и историк христианского искусства, в
свое время весьма точно выразил простую, но не менее от
того глубокую мысль о том, что «так называемая
зрелость племени в культурном отношении слагается из
переработки вековых культурных заимствований, и народную
личность и индивидуальность мы должны искать никак не в
примитивных формах, но в этой самой переработке культурных
типов». Именно с подобной творческой переработкой
религиозно-культурного типа раннехристианского
мученика-победоносца мы и встречаемся в
художественно-символической традиции древнерусской
«георгианы».

Предельным выражением такой трансформации стало своего
рода «двоение» самого образа святого
великомученика, когда он – оставаясь все тем же
палестинцем Георгием – одновременно (исподволь и,
вероятно, почти незаметно) превратился, по сути, в
былинного русского героя – Егория Храброго. Истоки
этой символической переработки образа великомученика,
безусловно, следует искать в самых глубинных пластах нашей
отечественной истории, связанных еще с начальным периодом
христианизации Руси в XI–XII столетиях.

Как известно, уже первые киевские князья-христиане много
способствовали утверждению культа святого Георгия
Победоносца – и в качестве небесного покровителя
княжеской власти, и, шире, в качестве «небесного
устроителя» всей «светло украшенной»
Русской земли. Так, сын крестителя Руси равноапостольного
князя Владимира князь Ярослав Мудрый, в крещении Георгий
(† 1054), основал в Новгороде в 1030 году,
возможно, первый у нас Георгиевский (Юрьев) монастырь, а в
период между 1051 и 1053 годами воздвиг в Киеве, рядом с
собором Святой Софии, и первый же каменный Георгиевский
храм, освященный, согласно сказанию из
«Пролога», митрополитом Иларионом 26 ноября.
Тогда же в память освящения храма князь «заповеда по
всей России творити праздник святаго Георгия»
– так называемый Юрьев день, или «зимний
Георгий» (в отличие от «весеннего»,
празднуемого 23 апреля в память мученической кончины
святого).

«Зимний Георгий»
(иногда его, по старой памяти, соответственно
юлианскому календарю, называют «осенним»)
– чисто русский церковный праздник:
установлением его Русь подтверждала как бы
дополнительное свое освящение мученической кровью
«змееборца», ибо уже тогда она хорошо
понимала, что именно кровь мучеников и есть
«семя христианства».

То, что такое понимание мученичества изначально
главенствовало в почитании святого Георгия на Руси, хорошо
иллюстрируют два важнейших песнопения, связанные с зимним
празднованием его памяти, – тропарь и кондак,
которые также уместно привести здесь:

«Тропарь, глас 4. Днесь блажат тя мира концы,
божественных чудес исполнишеся, и земля радуется,
напившися крове твоея: христоименитии же людие града
Киева, освящением божественнаго храма твоего, радостию
возвеселишася, страстотерпче Георгие, сосуде избранный
Святаго Духа, угодниче Христов; Егоже моли, с верою и
мольбою приходящим во святый твой храм дати очищение
грехов, умирити мир, и спасти души наша.

Кондак, глас 2. Божественнаго и венценоснаго
великомученика Христова Георгия, на враги победу вземшаго
одоления, сошедшеся верою во освященный храм восхвалим,
егоже благоволи Бог создати во имя его, Един во святых
почиваяй».

Отметим также, что в честь святого Георгия князь Ярослав
назвал и заложенный им на западном берегу Чудского
(Псковского) озера город Юрьев, ныне г. Тарту в Эстонии
(следует иметь в виду, что на Руси имена Георгий, Юрий и
Егорий были взаимозаменяемы).

Тогда же изображения святого Георгия впервые появляются на
княжеских печатях и монетах.

Традиция непосредственно храмового почитания
великомученика особенно развивается в XII столетии: так,
каменные Георгиевские храмы появляются в Каневе на Днепре
(1144–1145), в Юрьеве-Польском (1152, перестроен в
1230), в Старой Ладоге на Волхове (1165–1166).

Как самого близкого своего небесного покровителя
воспринимали святого Георгия многие русские князья: Юрий
Долгорукий († 1157); получившие в крещении имя
Георгий благоверные князья Глеб Владимирский (†
1174) и Мстислав Храбрый, Новгородский († 1180);
мученик Георгий Всеволодович Храбрый, князь Владимирский,
погибший в 1238 году в битве с татарами на реке Сити;
наконец, зверски убитый татарами в том же году Юрий, князь
Рязанский.

Имя святого великомученика носил и первый великий князь
Московский, сын святого князя Даниила и внук святого князя
Александра Невского, Юрий Данилович († 1325).

В качестве одного из самых могучих небесных
воинов-заступников почитали святого Георгия и в Пскове.
Недаром в древнерусском сказании о псковском святом князе
Довмонте автор, повествуя о победе псковичей над
«безбожными немцами» на реке Мироповне,
замечает: «И возвратились они с радостью великою в
город Псков, и были радость и веселие в городе Пскове о
заступничестве Святой Троицы и святого воина, великого
Христова мученика Георгия».

Несколько позднее, уже при благоверном князе Димитрии
Донском, святой Георгий начинает восприниматься как
первейший покровитель Москвы и всего великого княжества
Московского, как действенный помощник князей в собирании
грядущего Русского царства.

В немалой степени этому способствовало и постепенное
совмещение с образом святого Георгия становящихся все
более легендарными образов самих соименных ему князей,
особенно «благоукрасителя» Киевской Руси
святого Ярослава-Георгия, а также владимирского святого
князя Георгия Храброго, героя битвы на Сити. Слияние их
образов и привело в конце концов к тому, что древний
палестинский святой исподволь превратился, по существу,
чуть ли не в русского витязя Егория Храброго – в
идеальный героический персонаж многочисленных
«духовных стихов». Именно таким он,
по-видимому, чаще всего и воспринимался и репродуцировался
народным (особенно «низовым») сознанием: и в
образцах фольклорной поэзии, и в «зрительных»
образцах художественного творчества – в стенных
росписях храмов, на иконах, в деревянной скульптуре
(XVI–XVII столетий), на повсеместно распространенных
«нательных» образках, литых из металла или
резаных из камня, кости и дерева.

Чудо Георгия о змие. Икона XVI в.
Чудо Георгия о змие. Икона XVI в.

Характерно, что некоторые
былинно-сказовые черты образа великомученика в свою
очередь косвенно влияли и на подспудный процесс
мифологизации образов даже конкретных исторических лиц
русской истории.

В этом смысле наиболее показательна легенда о граде
Китеже, якобы чудесно скрывшемся в 1239 году после
нашествия татар – «вплоть до пришествия
Христова» – на дне озера Светлояр. Именно
князем ставшего невидимым Китежа народная легенда и
называет Георгия Всеволодовича Храброго (сказание, вопреки
фактам, утверждает, что как раз здесь, а не на Сити, и
погиб князь, окропивший своею мученической кровью
китежскую землю и уподобившийся тем великому палестинскому
страстотерпцу. Не потому ли Господь и сокрыл сей
христианский град «от злая» до Своего Второго
пришествия?)

Скорее русским, чем малоазийским святым явно выступает
святой Георгий в «духовных стихах». Причем,
как подметил один из их исследователей, Г.П. Федотов,
интересно, что повесть о Егории и царевне, столь
распространенная на Западе (и на русской иконе), мало была
популярна на Руси в качестве литературного памятника,
сравнительно с чисто русским «стихом о Егории
Храбром»; более того, «половина этого стиха,
– отмечал Федотов, – изображает неслыханные
мучения святого, на основе апокрифического, не церковного
жития, а другая рисует, скорее, мирное утверждение
христианской веры и устроение Русской земли».

В народных стихах Георгий-Егорий, разъезжая по Руси, как
бы восстанавливает ее внутреннее духовное равновесие,
высшую гармонию бытия, некогда разрушенную человеческим
грехопадением и наступившим затем повсеместно языческим
идолопоклонством.

Так, великомученик повелевает «толкучим горам»
занять свои естественные от творения места, говоря им:

Станьте вы, горы, по-старому;

рекам – восстановить их естественные русла:

Теките вы, реки, где вам Господь повелел;

даже к лесам обращается он с христианской проповедью:

Уж вы ой еси да все темные леса!
Вы не
веруйте да бесу-диаволу;

Вы поверуйте да Самому Христу.

Все это нужно святому, чтобы подготовить Русь к
окончательному ее воцерковлению:

Я на вас, горы, буду строиться,
Буду строить церкви соборныя и богомолъныя…

И снова в другом варианте стиха:

Я из вас, леса, порублю церкви
Соборныи, богомольныи…

Но откуда у Георгия такая зиждительная мощь? Откуда такая
«мудрость устроения»?

И на это безымянные авторы духовных стихов отвечают: он
есть – в духовном смысле! – сын Самой Софии
Премудрости Божией! Поэтому к Ней он и обращается с такой
просьбой:

Соизволь, родимая матушка,
Осударыня, Премудрая София,
Ехать мне ко земле Светлорусской
Утверждать веры христианския
.

В ответ же Она – как истинно
«богомудрому» чаду Божию (а ведь каждый
христианин уже есть в той или иной мере «сын
Света») – дает ему

Свое благословение великое
Ехать ко той земле Светлорусской
Утверждать веры христианския…
Святую веру утверждаючи,
Бесерменскую веру побеждаючи.

В немалой степени именно в этом сокрушении язычества
древнерусский слушатель духовных стихов и усматривал
глубинный смысл столь возвышенного эпитета мученика, как
«Победоносец». Но природная (даже как бы
«родовая») мудрость святого Георгия
оказывается еще более усиленной и вследствие его личного
мученического подвига.

И такой взгляд на значение страстотерпчества «ради
Христа» вообще был всегда свойствен церковному
сознанию – не зря и Георгия в стихах называют порой
«Христотерпцем»!

О самой непосредственной связи вольных
страданий за Христа с даром особой мудрости в свое время
прекрасно сказал в одной из своих проповедей святитель
Филарет (Дроздов), митрополит Московский: «Мученик
есть сын мудрости (не правда ли, удивительное
совпадение по мысли с идеей мета-исторической генеалогии
святого Георгия, столь ярко отразившейся в духовных
стихах? – Г.М.), и уже не младенчествующий.
Мученичество есть род мудрости, и очень не низкий…
Жребий мученичества не для всех, но мученическая мудрость
не для одних мучеников. Она спасла и прославила их и
светит всем на пути истины и спасения. Не пройди мимо сего
света без внимания, кто бы ты ни был, ищущий путей
мудрости или только в простоте ходящий.
Любопытствуй… узнать сей род премудрости…
которая… преподает сильные уроки, которая
победоносно свидетельствует об истине… которая
исходит от высокого начала, поскольку исходит от Христа:
“Аз дам вам уста и премудрость”».

Вот эта-та победоносность истины живо и ощущалась в образе
святого Георгия Русью, «несумненно» считавшей
на протяжении столетий, что святой великомученик
«принял»

Ту землю Светлорусскую
Под свой велик покров,

утвердив в ней «веру крещеную» и дав ей навеки
такой завет:

Дак вы, гой еси, попы, отцы духовные,
Дак вы христиане православные,
Дак вы ходите во церкву во соборную,
Дак вы молитеся Богу Господу,
Да поклоняйтесь чудному образу –
Да святому Егорию Храброму.

В большей мере собственно «охранительным»
характером образа Георгия можно объяснить ряд стихов, где
он предстает перед нами как защитник Руси от
иноверцев-иноплеменников (в древности, как известно, оба
этих понятия в целостных этносах были связаны
нерасторжимо) – латынян, басурман, язычников в лице
то «царя Демьянища» и «царища
Кудреянища», то «Змея Горыныча (или
Горюныча)», которые одинаково символизировали собой
всех врагов «Светлорусской земли».

Вообще почитание святого Георгия-Егория Русью отличалось
удивительной разносторонностью. И если для князей он
оставался преимущественно воином-патроном, то для простых
крестьян праздники в честь великомученика являлись
своеобразными вехами в сельском труде (напомним, что в
переводе с греческого его имя означает
«земледелец»).

Так, на «весеннего Георгия» в первый раз
выгоняли в поле скот; во многих деревнях такой обычай не
забывается и поныне: и сейчас нередко хозяева приглашают в
этот день священника отслужить молебен с водосвятием, а
затем окропить всю домашнюю живность перед ее выгоном на
пастбище святою водой.

В старину тогда же многие женщины расстилали по земле
изготовленные за зиму холсты, чтобы в них собралась первая
«юрьева роса»; потом се выжимали и лечили ею
больные части тела (особенно глаза).

Святой Георгий почитался и как охранитель стад от волков
(его нередко даже называли «волчьим
пастухом»).

После же окончания сельской страды, за неделю до и в
течение недели после «зимнего Георгия» (в
«Юрьев день»), крестьянам позволялось
переходить от одного помещика к другому, пока этот древний
обычай не был уничтожен царем Борисом Годуновым, откуда и
пошло известное горестное присловье: «Вот тебе,
бабушка, и Юрьев день!».

Все это многообразие восприятия личности святого
великомученика и, в еще большей степени, его
символического «горнего» образа позволяет не
только утверждать, что в общенациональном нашем сознании
он постепенно явно «ославянился» и даже
русифицировался (став в один ряд с былинными богатырями
Киевской Руси), но и дает возможность предположить нечто
гораздо более важное. А именно: что святой Георгий в конце
концов превратился на Руси как бы в одну из
«ипостасей», или личностных воплощений,
самого русского народа. Можно сказать, что
мужественный и деятельный образ великомученика стал
своеобразным метафизическим «зеркалом»,
вглядываясь в которое русский человек – князь, воин,
крестьянин, охотник – искал тех чистых и ясных черт
собственного духовного лика, что неизменно проступали в
этом, пусть и затуманенном порой всеми грехами и
соблазнами исторического бытия Руси, лике – как
«образ и подобие Божии», вложенные в него
Самим Творцом.

Естественно, хотя и в гораздо более духовно сниженном
варианте, нечто подобное обнаруживается и на уровне
гражданского государственного осмысления русским народом
своей религиозно-этнической общности как Московского
царства.

Уже с XV – начала XVI столетия образ святого Георгия
все чаще выступает в качестве общенационального символа
– сначала московской, а затем и всероссийской
– государственности.

Поначалу воспринимавшийся как своеобразный христианский
«оберег» Москвы, он вскоре приобретает и
собственно геральдический смысл.

Если, например, установленные в 1464 году на Фроловской
(Спасской) башне Московского Кремля конные скульптуры (в
кругах) святых великомучеников Георгия и Димитрия
Солунского (выполненные из камня зодчим В.Д. Ермолиным)
имели, прежде всего, духовно-защитное назначение
(«обороняя» важнейшие городские ворота), то
уже в XVI веке изображение всадника, побеждающего змия,
становится официальным гербом московских князей, а потом и
самой Москвы.

Впрочем, в XVII веке, с ростом секулярных настроений в
русском обществе и под влиянием западных норм геральдики,
всад­ника («ездеца») порой предпочитали
интерпретировать не как образ святого Георгия, а как лишь
изображение московского князя, сокрушающего своих врагов,
представленных в виде аллегорического змия.

Но уже Петр I называет этого «ездеца»
определенно «святым Егорием». С XVIII же века
конная фигура святого Георгия Победоносца прочно
становится не только частью государственного герба России
(«чудо о змие» помещали в щите на груди
двуглавого орла), но и городским гербом Москвы.

Как известно, в годы большевистского лихолетья этот
древний духовный и геральдический символ столицы был
упразднен, но, слава Богу, ныне он вновь восстановлен, и
теперь святой Георгий готов принять первопрестольный град
под алую сень своего плаща. Но готовы ли к этому мы?
Сможем ли мы постепенно снова наполнить действительно
глубоким христианским смыслом столь древний символический
знак нашей страны – как знак памяти об особой связи
России с ее ангелом-хранителем – святым Георгием
Победоносцем?..

Завершая эти краткие заметки (и именно в связи с только
что сказанным), хотелось бы коснуться здесь и одной вполне
конкретной историко-культурной проблемы: вопроса о
восстановлении Москвой ее прежней святыни –
упомянутого выше ермолинского скульптурного изображения
«Чуда Георгия о змие», а также и последующего
включения этого древнего образа в духовную парадигму
современного общества.

И нынешний ход нашей церковной жизни, и, в какой-то мере,
жизни государственной как будто показывает, что
мученическое и одновременно героическое содержание
возвышенного образа святого Георгия вновь становится нам
все ближе и все дороже: постепенно открываются ранее
закрытые церкви в его честь, в Москве на Поклонной горе
построен – в память воинов-героев Великой
Отечественной войны – новый Георгиевский храм.

В таком контексте, возможно, не останется без ответа и
вопрос о дальнейшей судьбе ермолинской скульптуры святого
Георгия (парная скульптура – святого Димитрия
– не сохранилась). Будем надеяться, что постановка
этого вопроса покажется естественной и вполне
своевременной не только автору настоящих строк.

Дело в том, что уникальным проектом восстановления
скульптуры, бывшей некогда, по сути, главной иконой Москвы
и фрагментарно сохранившейся до наших дней (торс и голова
святого Георгия – в Третьяковской галерее, остальные
многие детали – в музейном собрании Московского
Кремля), весьма ревностно занимался известный реставратор
О.В. Яхонт, осуществивший в итоге, опираясь на фрагменты и
сохранившиеся фотографии начала XX века, полную (причем с
адекватной полихромией!) реконструкцию памятника,
выполненную им в гипсе. Замечательному результату его
исследовательской и практической работы было посвящено
несколько научных публикаций[1].

Чудо Георгия о змие. Скульптор В.Д. Ермолин. 1464 г. Реконструкция О. Яхонта
Чудо Георгия о змие. Скульптор В.Д. Ермолин. 1464 г. Реконструкция О. Яхонта

И ныне, думается, следует уже решать
проблему не в чисто научном, а практически-прикладном
плане: что же дальше с этим воссозданным памятником XV
века – по сути «духовным символом»
Москвы – делать? Останется ли эта замечательная
во всех смыслах реконструкция уделом последующих
кабинетных исследований, или же она приобретет и
общественное звучание?

Сохранив в полной неприкосновенности фрагменты оригинала,
хранящиеся в музейных собраниях, не следует ли подумать
ныне о возвращении нам первоначального смысла и духовной
значимости воссозданного изображения Георгия Победоносца,
сделав этот образ доступным (в былой его целостности) для
всех нас? Иначе говоря, следует задать последний вопрос:
где эта скульптура (по воссоздании ее в более прочном
материале – в том же, например, камне-известняке)
могла бы быть помещена теперь? Ведь той Спасской
(Фроловской) башни первого, белокаменного, Московского
Кремля уже не существует. Не сохранилось и Георгиевского
кремлевского храма, куда фигура святого великомученика
была перенесена позднее.

И здесь, возможно, наиболее уместным оказалось бы
следующее решение: в качестве герба Москвы, в качестве
духовного ее «оберега», в каче­стве
моленного образа и, наконец, в качестве общенационального
памятника воинскому подвигу защитников России ее древняя
столица могла бы принести этот воссозданный из руин
символический знак победы (в первую очередь – над
современным язычеством) в дар главному храму России
– храму Христа Спасителя как одновременно и
всероссийскому дому молитвы, и памятнику всероссийской же
многовековой воинской славы.

На площади ли перед храмом или же на особой стелле-часовне
напротив собора – хотя бы на «стрелке»
между Пречистенкой и Остоженкой (круг со святым Георгием
можно было бы вписать в килевидное завершение стены
часовни), в притворе ли самого храма Христа Спасителя или
даже в особом храмовом приделе этот строгий и мужественный
образ Великомученика-Победоносца (отлитый по образцу в
бронзе или высеченный в камне) мог бы стать – как
священный символ столицы – живым свидетельством
духовной и культурно-исторической нашей преемственности по
отношению к давней традиции почитания святого Георгия на
Руси[2].

Сотворим же это доброе христианское дело в знак
продолжающейся нашей духовной связи с небесным
покровителем и защитником Святой Руси: пусть один из самых
древних его образов вновь возродится под сенью храма
Христа Спасителя – в самом сердце Русской земли.

Статья впервые
опубликована в журнале «Мера» (1995. № 2.
Георгиевский выпуск). Ныне печатается с авторской правкой
и некоторыми дополнениями.

[1] Яхонт О.В. Исследование и
консервация скульптуры Георгия-змееборца В.Д. Ермолина
// Художественное наследие: Хранение, исследование,
реставрация: ВНИИР. 1989. № 12. С. 146–162. Табл.
1–19; Он же. Символ и защитник столицы.
Восстановлено древнее изваяние Георгия Победоносца //
Православная Москва. 1995. № 5–6 (29–30).
Февраль. С. 9.

[2] Этот древний христианский
знак-герб Москвы мог бы, кстати, быть поставлен (будучи
отлитым, например, в бронзе) на всех основных въездах в
столицу, обозначая тем самым ее духовные границы.

Православие.Ru
Православие.Ru рассчитывает на Вашу помощь!

Подпишитесь на рассылку Православие.Ru

Рассылка выходит два раза в неделю:

  • Православный календарь на каждый день.
  • Новые книги издательства «Вольный странник».
  • Анонсы предстоящих мероприятий.

Понравилась статья? Поделить с друзьями:
  • Дружба что стекло разобьешь не склеишь смысл пословицы
  • Пословица про работу по душе
  • Красивые цитаты про пироги
  • Красивые утренние своими слова для любимого
  • Жена дальнобойщика цитаты